Россия загнала себя в стереотип энергетической державы

Директор российских и азиатских программ Центра оборонной информации (США)
12 Сентябрь 2006

11 сентября 2006 года исполнилось пять лет со дня страшного теракта, произошедшего в Нью-Йорке. Насколько были эффективны меры по борьбе с терроризмом, предпринятые после этого события США, а также Россией, рассказывает Николай Злобин, директор российских и азиатских программ Центра оборонной информации США в Вашингтоне. Кроме того, эксперт рассказывает о встрече президента РФ Владимира Путина с участниками дискуссионного клуба "Валдай", прошедшей 9 сентября 2006 года.

 

- Какие шаги после 11 сентября были предприняты американским правительством для решения проблемы терроризма и насколько они оказались результативными?

 

- Я думаю, здесь есть несколько уровней решения проблемы. Во-первых, что было сделано американским правительством, чтобы обеспечить безопасность Соединенных Штатов? Не решить проблему терроризма, а обеспечить безопасность Соединенных Штатов. Второе: что надо сделать и что сделали Соединенные Штаты, чтобы обеспечить безопасность своих интересов и интересов своих союзников во всем мире? Третье уже, наверное, отчасти: что надо сделать, чтобы ликвидировать непосредственно опасность терроризма? И только четвертное, но и самое фундаментальное: что сделали Соединенные Штаты, чтобы в принципе попытаться, если не ликвидировать проблему терроризма, то, по крайней мере, значительно уменьшить ее.

 

- Правильно ли я понимаю, что именно в таком порядке и действовали США, и насколько этот порядок правомерен?

 

- Да, примерно в таком порядке. На самом деле, Соединенными Штатами и прилагались усилия, и можно спорить, правильно это или неправильно. Я думаю, что это не совсем правильно, потому что каждая из этих проблем отчасти противоречит решению другой. На мой взгляд, много было сделано с точки зрения обеспечения национальной безопасности Соединенных Штатов, даже, может быть, слишком много, как считают некоторые эксперты, потому что администрация Буша пошла на нарушения, как многие полагают, конституционных норм США. И не факт, что демократы, придя к власти в ноябре, если они возьмут контроль над обеими палатами Сената, а они могут это сделать, не начнут процесс импичмента президента Буша, основываясь на его неконституционных решениях, как они считают. Я уж не говорю про прослушивание, про усиление приграничного контроля, про контроль за американцами арабского происхождения, про контроль за финансовыми потоками, которые осуществляют американские банки, и так далее. Хотя непосредственно американцы чувствуют себя в данный момент более защищенными, чем несколько лет назад.

 

- Но создается впечатление, что шаги, которые были предприняты правительством Соединенных Штатов вызвали серьезное раздражение во многих странах?

 

- Да, создавая вокруг Америки стену, американское правительство действительно вызвало большое раздражение как во всем мире, поскольку мир стал гораздо более антиамериканским, так и среди тех, кто изначально занимал антиамериканские позиции. Поэтому, с одной стороны, американцы чувствуют себя безопасно в своем доме, на улице, а с другой стороны, Америка как страна, безусловно, сегодня наиболее уязвимая страна. И в этом смысле цель не была достигнута. Как это ни парадоксально, обеспечена безопасность граждан, но безопасность страны, на мой взгляд, снизилась, ее положение в мире ухудшилось, уважение к ней сократилось, ее возможности использовать мягкую силу очень сильно сузились.

А самое главное, что неправильная политика Буша и его администрации в данном вопросе принесла то, что Америка потеряла, я надеюсь, что не навсегда, но сейчас потеряла, и, возможно, надолго, образ, к которому все стремились еще десятилетие назад. То есть, американская модель - политическая, социальная, культурная, плавильный котел, демократия, свобода - сегодня утратила свой позитивный имидж. Еще десять лет назад многие страны хотели построить у себя маленькую Америку, сейчас никто Америку строить не хочет, сейчас наоборот все смотрят на Америку как на страну, которая идет куда-то не туда и наносит большой вред делу демократии и свободе. Последствия этого, я думаю, будут сказываться очень долго, и роль Америки, ее влияние на мир и, соответственно, сами возможности Америки по обеспечению американского доминирования в мире значительно сократились.

Все говорят: доминирование Америки: а, на самом деле, это доминирование сегодня представлено в меньшей степени, чем до 11 сентября, потому что тогда люди воспринимали многие вещи как естественный ход развития, и не задумывались, что на самом деле это инициировано американским развитием - культура, идеология, стереотипы, масс-медиа и так далее, все шло как-то в американском русле, и многие считали, что это нормально. Но после того, как был нанесен удар по Америке, все спохватились: мы же повторяем Америку, как бы нам не оказаться в такой же ситуации. Поэтому многие страны стали дистанцироваться от Америки, за исключением некоторых, может быть, даже не стран, а правительств. А общества даже в странах, которые занимают проамериканские позиции, например, та же Саудовская Аравия, или Пакистан, или Англия, сегодня гораздо более, как мы знаем, антиамерикански настроены. Они не агрессивны, но относятся к Америке с большим скептицизмом.

 

- А каким образом это может отразиться на мире в целом?

 

- Со стратегической точки зрения, безопасность Америки и, соответственно, стабильность мира, на мой взгляд, уменьшилась.

 

- Как Вы можете оценить деятельность США непосредственно по борьбе с терроризмом?

 

- Безусловно, кое-что было достигнуто. Я полагаю, что был нарушен спокойный ритм развития мировой террористической сети. Думаю, что они жили и развивались сравнительно свободно, имея паспорта, счета в банках, обмениваясь е-мейлами, письмами, встречались - этого сейчас нет, с этой точки зрения террористам сегодня труднее, контроль за ними серьезно усилен. И на сегодняшний момент, я думаю, уровень мировой террористической организации и их возможности резко уменьшились в результате действий Соединенных Штатов и многих других правительств, в том числе России. Но, достигнув это, мы упустили другое: мы упустили какие-то фундаментальные стратегические вещи, которые привели к тому, что терроризм стал приобретать формы чрезвычайно замысловатые, которые мы, в общем-то, даже не представляем.

Для нас 11 сентября стало проверкой реальности, а для них проверка реальности - наша реакция на 11 сентября. И сегодня и та, и другая сторона пытаются найти новые варианты, и я считаю, что на сегодняшний день террористы фундаментально, стратегически выигрывают. Борьба с терроризмом привела к тому, что мы упростили проблему терроризма, свели ее к некоторым структурам, определив их как основные, что на самом деле не факт, просто они лучше, чем другие себя пропиарили, и мы на них накинулись - та же 'Аль Каида' или Бен Ладен. При всей важности этой фигуры не факт, что, уничтожив Бен Ладена, мы уничтожим терроризм. Более того, некоторые считают, что Бен Ладен вообще не является больше активной фигурой в этом движении, он уже свою роль выполнил, и сейчас является больше символической фигурой.

Трудно сказать, но, как бы там ни было, мне представляется, что, выиграв в краткосрочной перспективе, а мы выиграли в краткосрочной перспективе, мы проиграли в стратегическом плане, по крайней мере, в двух или в трех ипостасях: во-первых, терроризм стал более массовым. Я не сомневаюсь, и есть много данных, свидетельствующих о росте количества рекрутов в террористические организации и росте антиамериканских, антизападных экстремистско-мусульманских настроений. Во-вторых, мы проиграли в том смысле, что мир стал более нетерпим, что создало потенциальную очень серьезную почву для роста терроризма, и вообще роста каких-то конфликтов, основанных на политических, религиозных, этнических и так далее основах. И третье, самое неприятное и самое тяжелое - в принципе, террористы победили, потому что они, во-первых, уничтожили роль Соединенных Штатов как модели, на сегодня нет вообще модели. В принципе, мир сегодня стал менее стабилен.

Самое главное - по сути дела, я считаю, что террористы пока побеждают, потому что они заставили нас жить так, как мы не хотели жить. Нас заставили привести свою жизнь в соответствие с теми требованиями, которые они нам навязали. И с точки зрения безопасности, и с точки зрения подозрительности, и с точки зрения трат огромных средств на обеспечение безопасности, соответственно, сокращение социальных программ, с точки зрения подозрительности к людям с другим цветом кожи, или с другими этническими традициями. То есть, они в этом смысле изменили наш образ жизни. А по большому счету, это и была их цель - изменить западный образ жизни, его дискредитировать, уничтожить, заставить людей бояться, заставить людей чувствовать, что западный образ жизни приносит им проблемы. И в этом смысле они достигли гораздо больших успехов, чем мы в защите западного образа жизни.

Я считаю, что главная проблема здесь заключается в том, что террористы напали на самые демократические страны. А демократические страны - при всех плюсах демократии - имеют огромный минус: каждые четыре или пять лет в этих странах надо выбирать, и жизнь в этих странах расписана от выборов к выборам, от президента к президенту, от команды к команде, от администрации к администрации, и дальше, чем на этот период мало кто думает.

С этой точки зрения самая фундаментально-стратегическая политическая система - это монархия, когда отец думает о том, какую страну он оставит своему сыну или внуку, правнуку и так далее. В демократических системах этой преемственности, в принципе нет. Поэтому многие шаги, которые сделаны и делаются в политике, заключается в том, чтобы политики выглядели хорошо к следующим выборам, чтобы ничего не случилось до дня выборов, чтобы все было спокойно, и он мог спокойно сказать: переизберите меня опять, потому что ничего не случилось. А что случится через пятнадцать лет, по большому счету, для него не важно. И в этом смысле демократия показала свою ограниченность в борьбе с долгосрочными угрозами извне. И важно преодолеть комплекс, который был навязан американцами, потому что это будут третьи выборы подряд, где безопасность будет главной темой выборов.

 

- Но безопасность как тема выборов - крайне опасная тенденция.

 

- Привязка безопасности к выборам делает демократию уязвимой. Террористы не думают в режиме пятилеток, они работают медленно, тщательно, не спеша, они могут себе это позволить, и в этом смысле мы им сегодня проигрываем. И, к сожалению, я пока не знаю, и никто, наверное, не знает, как разрешить это противоречие: необходимость защиты страны, в то же время, чтобы эта защита за счет общества, за счет образа жизни не стала главной темой, на которой раскручиваются политические карьеры, а сегодня так оно и происходит.

 

- Как бы Вы оценили те шаги, которые были предприняты в России после Беслана?

 

- Я думаю, что некоторые шаги, которые были предприняты в России, сыграли позитивную роль. В частности, отмена выборов губернаторов, предположим, позволила в большей степени контролировать регионы со стороны федерального Центра. Это способствовало тому, что многие региональные кланы, многие региональные мафиозные структуры, пусть они даже не были террористическими, но они могли быть коррупционными, могли быть уголовными, оказались подрублены под корень. То есть, эффект был достигнут. Отчасти, я думаю, что, наверное, в некоторых регионах, если взять Чечню или вообще Северный Кавказ, потенциальная база терроризма уменьшилась.

Но проблема в том, что этими инструментами можно манипулировать до определенной степени. Для того, чтобы разрушить эти кланы - да, видимо, механизм сработал. Но если отобрать все в федеральный Центр, как сейчас это произошло, и вовремя не отдать обратно, то можно встретить волну недовольства со стороны местного населения и местных органов власти, которые вдруг поймут, что у них все отняли. Когда они боролись с местными клановыми структурами, это было им понятно, но когда эта проблема решена, возникают проблемы.

Я уверен, что на самом деле, главный источник терроризма - это когда люди не имеют возможности выразить свои интересы, какие бы они ни были, мирным путем. Тогда они берутся за оружие. Если у людей нет возможности донести цивилизованным способом свои идеи , требования , интересы, чаяния, как угодно можно их называть, до своих правительств и до мира в целом, они это будут делать, привлекая к себе внимание взрывами, и так далее. То есть, механизм, который используется в России, надо вовремя корректировать и не допустить новую проблему. Важно, чтобы шаги, которые были предприняты непосредственно как реакция на события в Беслане или в Чечне, события 11 сентября не стали традиционными в российской политике, потому что, переродившись, они могут породить более серьезные проблемы.

Чем меньше у народа возможностей, тем больше этот народ будет искать эти возможности. Чем меньше у него мирных возможностей, тем больше он будет искать внеконституционные, внезаконные. Чем меньше у него возможностей докричаться, тем громче он будет пытаться кричать, потом плюнет и что-нибудь сделает такое, чтобы его, наконец, услышали. И в этом смысле здесь, мне кажется, закладывается огромная бомба в систему безопасности России, которая не обязательно является взрывоопасной сегодня, но она может быть взрывоопасной через какое-то время. Поэтому я думаю, что Россия как страна, которая имеет чрезвычайно молодую политическую систему, должна очень аккуратно относиться к любым изменениям, особенно подобного рода.

 

- Как вы в целом оцениваете значимость войны с терроризмом?

 

- В принципе, я считаю, что вообще постановка вопроса, что главным содержанием современной эпохи является борьба с терроризмом - неверна. Это не главная проблема и не главное противоречие современной эпохи, это просто наиболее экстремальное проявление того конфликта, в котором она оказалась после окончания холодной войны, начала процесса глобализации, который тоже для нас является совершенно новым, когда, по сути дела, уничтожена такая вещь, как пространство. Поэтому, на мой взгляд, бессмысленно сегодня говорить о союзах, основанных на географии. Это XIX век, а то и XVIII век: чем ближе страны, тем якобы они ближе. Это не так. Это как соседи - ты с соседями хочешь иметь хорошие отношения, но дружишь ты совершенно не обязательно с соседями, ты можешь даже ездить куда-то два часа, чтобы встретиться с друзьями, а с соседями ты просто занимаешь цивилизованную позицию. География прекратила играть роль, которую она играла, но в российской, в частности, да и в американской политике география продолжает играть огромную роль. И борьба с терроризмом, как будто мы здесь, а они где-то там, и мы построим стену и отгородимся от терроризма, тоже, как мне кажется, неверна.

 

- А теперь более подробно давайте поговорим о российских делах. Вопрос, связанный со встречей с Владимиром Путиным. Каковы Ваши впечатления об этой встречи? Какие вопросы на ней обсуждались?

 

- Я был на встречах с Путиным в 2004, 2005 и в этом году. И самое яркое впечатление - совершенно разный Путин. В 2004 году - это Путин после Беслана, на мой взгляд, растерянный, пытающийся как-то понять, сложить все, что и почему происходит именно так. В прошлом году - это Путин в поисках ответов, размышляющий, пытающийся выстроить политические конструкции, позиционировать страну, решать социальные проблемы. В этом году Путин - это человек, пытающийся осознать, пытаться осознать, что же он сделал, а что он не сделал. Видимо для Путина, как для политика, настало такое время психологического и ментального переосмысления. Он пытается, как мне кажется, найти не сколько ответ, насколько он был успешный с точки зрения применения политических технологий, сколько с точки зрения того, насколько все, что он сделал, соответствовало понятиям добра и зла, морали и аморальности, правильности или неправильности.

На мой взгляд, Путин переходит от каких-то попыток решить те или иные проблемы, может быть, успешных, может быть, неуспешных, путем политической борьбы, политической манипуляции, политических структур, борьбы партий, в сторону традиционного решения российских проблем, любых российских проблем добра и зла, основываясь не сколько на праве, сколько на чувстве справедливости, на чувстве 'Это правильно', пусть даже в законе написано по-другому.

Если раньше западная модель у него все-таки доминировала, то сегодня он отходит от этой модели, что, в общем-то, нормально и естественно, как все к концу какого-то периода начинают задумываться не сколько о технологиях, сколько о том, а что же, собственно говоря, произошло. И он сейчас проходит этот этап, где ему важен не столько политический успех, сколько мир с самим собой. Он отлично понимает, что у него колоссальная власть, колоссальные возможности. Он повернул эту страну с одного направления на другое, и ему надо осознать все это и найти мир со всем этим. Это нелегко, потому что на нем огромная ответственность, но ему надо понять, и, на мой взгляд, он этим сейчас занимается, понять фундаментально, был ли Путин добро или он провалился в качестве добра. Абстрактного добра, которое всегда, по российской политической легенде, есть в центре Кремля, окруженное злом. Сыграл ли он эту позитивную роль?

Я задумался над этим, поскольку в нашем разговоре, отвечая на те или иные вопросы, он постоянно говорил, что Америка или Евросоюз предпринимают что-то по политическим соображениям и становилось понятно, что слово 'политический' у него стало словом крайне негативным. Еще в прошлом году, а тем более несколько лет назад он себе это не позволял, он же политик, он политический манипулятор, и вдруг политика - это что-то негативное и грязное. Я его спросил: 'Владимир Владимирович, вы же окружены людьми, которые делают политические карьеры, они политики. Многие из них делают карьеру на вас'. Он говорит: 'Да, я знаю, у нас разные политические менталитеты, мне с моим окружением нелегко'. И он сказал, что делает многие вещи, исходя из доверия народа, исходя из того, что он считает нужным для страны, а не из того, что нормальный политик в этой ситуации бы сделал.

Многие решения, которые он принимает основаны на чувстве правоты, а не на тех примерах и тех структурах, советах и так далее, которые бы любой политик бы принял, сделал бы и спал спокойно. Он делает многие вещи, которые не должен делать, как политик, он их делает как человек, который уже отходит от политики. И, я думаю, что он сегодня все больше и больше будет отходить от представления самого себя, как политика, и больше и больше будет позволять себе, получив какой-то опыт, знания, мудрость, будучи в середине системы, роскошь подумать о чем-то, что не связано непосредственно с сегодняшним очередным конфликтами между либералами, Роснефтью, Сибнефтью и т.д.

Я думаю, что он проходит этот этап, начиная думать о том, что же он сделал, что он не успел сделать, и что уже он не успеет сделать никогда. И чтобы он сказал своему преемнику. Именно эти вещи, как мне показалось, занимают его куда больше, чем реальная политика.

 

- То есть, если раньше все вокруг задавались вопросом ' Who is mister Putin ?', то сегодня этот вопрос Путин задает сам себе?

 

- Да, мне кажется, что эти проблемы занимают его сейчас очень сильно. И в этом смысле, очень интересно наблюдать эту эволюцию. От растерянности, к уверенности и, как бы это сказать, не то что к новой неуверенности, но к каким-то другим фундаментальным вопросам, которые он сам себе задает. В ходе встречи он часто, говорил: вы знаете, вот это мне недавно пришло в голову, или я раньше об этом не задумывался, или недавно я посмотрел на эту проблему иначе и т.д. То есть, обычный политик себе этого не позволяет, обычный политик всегда все знал изначально, никаких сомнений ему не позволено, иначе какой он политик, его тут же снесут, и новый уверенный выйдет и скажет: я знал всегда.

Путин себе может позволить говорить: я не знал, задумался недавно, как это интересно, я стал смотреть на вещи под другим углом. То есть, он делает вещи, который, в принципе, обычный политик делать не будет. А Путин может это себе позволить не только потому, что у него абсолютная власть в стране и колоссальный рейтинг, но и потому, что он, видимо, дошел до такого этапа, что ему быть просто участником политического процесса скучно, он обогнал этот процесс.

Я думаю, он знает реальную цену российской элиты, относится к ней крайне - крайне скептически, если не сказать презрительно. Но дорожит доверием народа, не элиты, а народа. Поэтому многие решения, которые он принимает, пользуются изначально большой поддержкой народа, но встречаются в штыки элитой, или значительной частью этой элиты - губернаторами, журналистами, экономистами, Академией наук, неважно, примеров много можно привести. Он понимает, что принимает решения, которые могут нанести ему ущерб, как политику, но уверен в том, что придет время и все поймут его правоту. Сегодня ему не нужен непосредственный успех, какой был ему нужен два года назад, пять лет назад. Ему нужно что-то более фундаментальное. Это главное мое впечатление от встречи, что меняется и роль России, и ее возможности, и сила, уровень проблем уже другой. Это не просто разборки коммунистов и не коммунистов, уже что-то более фундаментальное. И, по сути дела, это исторический путь России.

 

- Но, получается, исходя из Ваших слов, что неизбежно Путин вступит в конфликт с элитой, когда предложит кандидатуру приемника?

 

- У Путина всегда был конфликт с элитой, я считаю. Жалко, что никто толком этим не занимался. Элита его не любит, он не любит элиту. Потому что, в принципе, они чувствуют, что он не политик, он не участник этой огромной структуры, команды, он откуда-то со стороны, это же правда. И для него лично - это какой-то очень серьезный этап, и его меньше всего волнует, что думает российская элита о нем. Мне кажется, такой же этап переживал Ельцин в какой-то период. Но конфликт неизбежен. Хотя, когда Путин пришел к власти, он был в гармонии с элитой, но не был принят народом. Потому что кто такой, откуда, чего, чекист? А сейчас он полностью принят народом, но не принят элитой.

Он пришел, как политик, как аппаратный чиновник, манипулятор. Но сейчас политические игры его интересуют только в той степени, в какой он просто обязан этим заниматься. И сегодня доверие народа для него гораздо важнее, чем доверие элиты, которое привело его к власти. Поэтому для преемника будет проблема: на что опираться. Для Путина будет проблема: как передать доверие народа к человеку, который может быть не воспринят элитой. А если он будет воспринят элитой, то он сразу потеряет поддержку народа, поскольку понятно, как в России относятся к чиновникам. И встанет вопрос - как хотя бы часть доверия народа передать своему преемнику, пусть не все 70-80%, а хотя бы 30-40%, хотя бы половину доверия народа передать своему преемнику. И при этом преодолеть неприязнь элиты. Потому что ясно, что любой преемник будет тут же элитой испытан на прочность, его попытаются купить, подмять, компрометировать, все будет предпринято. Это нормально. Это делается во всех странах, это нормальная политическая жизнь. Но Путин из этой политической жизни выбрался, на мой взгляд.

То есть будет очень серьезная проблема - чью поддержку искать? И думаю, что ответа на этот вопрос сегодня нет ни у Путина, ни у того, кто хочет быть президентом России. А от этого, в принципе, зависит, какую технологию передачи власти избрать.

 

- Как известно, на встрече с Президентом обсуждался вопрос энергетической безопасности России и мира в целом. Как бы Вы прокомментировали эту проблему, что об этом думают в США?

  - Штаты на самом деле воспринимают шаги России в данном направлении достаточно легко, честно говоря, потому что энергетическая безопасность и Россия в Соединенных Штатах не воспринимаются, как вещи тесно связанные. Я считаю, что это огромная ошибка России, она началась еще в брежневские времена, и Путин ее продолжает. Россия загнала себя в стереотип энергетической державы, хотя это не совсем так, она загнала себя в рамки энергетической державы, способной продавать энергоресурсы через трубопроводы. Трубопроводы - самая неповоротливая вещь в мире. Ты построил его, ты не можешь его развернуть, и продавать другому. Поэтому все, и немцы, и китайцы хотят, чтобы Россия строила трубопроводы, и Путин делает это. Я считаю, что это колоссальная ошибка, строить надо танкеры. И продавать нефть кому хочешь, кто предлагает наиболее выгодные условия, как это делает, например, Саудовская Аравия. Америка почти все, что покупает из-за границы, привозит танкерами. Поэтому Россия с трубопроводами для Америки, в принципе, является небольшой проблемой. Но это проблема для Европы, для Азии, и в этом смысле это проблема Америки. Это раз. Во-вторых, я думаю, что проблема энергетической безопасности, в принципе, не разрешима. Потому что есть множество факторов, ежедневно меняющихся, которые могут разрушить любую договоренность. Поскольку, чего скрывать, энергетика - это политика. И все страны, Соединенные Штаты, и Евросоюз, который так недоволен действиями России, поскольку Россия использует энергетику, как рычаг давления, хотя будь у Евросоюза энергетика, они делали бы то же самое, всегда будут использовать энергоресурсы в политических целях. России нужна безопасность, как поставщику, а европейцам нужна безопасность, как покупателю. Это две разных позиции. Диверсификация поставок и диверсификация покупок не пересекается практически. То есть, это будет всегда проблемой. Третья проблема. Мы совсем недавно живем в условиях, когда нефть и газ стали такими дорогими, поэтому, неизбежно начнет развиваться ядерная энергетика, как более дешевая или самая дешевая. Но мы столкнемся с проблемой обеспечения безопасности ядерной энергетики, потому что, даже если мы договоримся о нефти и газе, угле, мы вряд ли сумеем договориться по поводу ядерной энергетики. Иран, на мой взгляд, является только первой ласточкой, так скажем, пороговой страной, которая разрешает свои энергетические проблемы. Хотя я считаю, что Иран создает бомбу, потому что Иран начал свою программу до того, как цены на нефть и газ пошли вверх. Но сейчас любая страна может сказать, что она не способна покупать нефть и газ по таким высоким ценам и поэтому будет создавать у себя атомные электростанции и будет уран гонять на центрифуге - что мы им скажем? А проверить это никак нельзя, потому что можно погонять уран и обогатить его для того, чтобы производить электроэнергию, а можно погонять его чуть больше и сделать бомбу. А сказать им: не делайте этого - мы не можем, потому что тогда мы их заставляем покупать нефть и газ, которых, во-первых, и так недостаточно тем же европейцам или китайцам, а во-вторых, это очень дорого. Соответственно, пытаясь остановить ядерную энергетику, мы ударяем по мировой экономике, которая в результате рикошетом ударит по нам. Более того, я не уверен, что мы вообще когда-то решим проблемы ядерной безопасности в области энергетики созданием технологий, которые никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя использовать в военных целях. Эксперты считают, что это сделать практически невозможно. Например, ваш министр Кириенко считает, что через 25-30 лет мы придем к таким технологиям, но 25-30 лет - это очень долго. Поэтому я уверен, что роль ядерной энергетики будет расти очень быстро, и особенно быстро это будет происходить в странах, испытывающих энергетический голод. И как решить эту проблему, мы совершенно не представляем. Даже, предположим, страны, которые решают эту проблему через строительство атомных электростанций, на которые сегодня мы смотрим закрыв глаза, типа Индии, Пакистана, Израиля, которые, в общем-то, уже являются ядерными вне зависимости от того, что мы бы хотели или не хотели, чтобы они стали ядерными. По крайней мере, мы на них не набрасываемся, как на Иран. Следующей может быть Япония, Бразилия, Турция, Индонезия, да мало ли стран: И если мы примем за факт, что это страны, в которых сегодня существуют лояльные нам режимы, то никак не факт, что через 20 лет эти режимы не сменятся, и не используют возможность сделают бомбу. Что мы будем делать? С Ираном ведь какая проблема: МАГАТЭ там сидит уже два-три года, и не может ничего понять: то ли это мирное, то ли это военное. Проверка любого такого технологического процесса занимает годы, если вообще имеет окончание. А потом, что делать с переработанным топливом? Та идея, что предложили России США - создать международные энергетические ядерные центры - идея хорошая, но она не решает главную проблему, а создает новые, в частности, основанные на недоверии. То есть, здесь возникает огромное количество проблем, которые, на мой взгляд, сегодня даже не обсуждаются толком. Очень хорошо что Путин, Россия подняла проблему энергетической безопасности, но я думаю, что это проблема, которая будет обсуждаться много лет. Будут предложены разные варианты, и я думаю, что нам надо достичь максимальной энергетической безопасности, имея в виду, что саму проблему мы никогда не решим. А достичь максимальной энергетической безопасности можно только путем компромисса между всеми участниками. Понизив безопасность каждого, мы можем повысить безопасность всех. Но есть страны, типа Соединенных Штатов, да и России, наверное и Евросоюза, которые вряд ли пойдут на эти шаги без огромного политического давления. А кто на них может давить? Да никто. Поэтому я думаю, что мы попадаем здесь в некий тупик, поскольку будет крайне сложно договориться странам между собой, и мы будет еще долго крутиться вокруг этой проблемы, поскольку, борясь за энергетическую безопасность каждого, мы теряем энергетическую безопасность всех.
Интересные факты:
Загрузка ...











Европейский форум