Это во многом путинский проект – Россия как эффективно работающая корпорация

Александр Иванов
Директор издательства "Ад Маргинем"
23 Декабрь 2004

Мы продолжаем беседы о книжном рынке, издательской продукции, влиянии книги на политику. Кремль. Org публикует продолжение интервью с Александром Ивановым, директором издательства "Ад Маргинем". Начало интервью читайте здесь.

 

- Что принципиально отличает Ваше издательство от десятков других, существующих сегодня в России?

 

- Если можно говорить о каком-то ноу-хау, которое уже более менее определилось, оно заключается в следующем. У меня есть мой коллега, мой партнер, мой товарищ по бизнесу, который меня на 20 лет моложе, это Миша Котомин, который вот уже 10 лет работает в издательстве, который пришел студентом, и наше с ним ноу-хау заключается в том, что мы книгу проживаем несколько раз. Пытаемся осмыслить книгу в нескольких регистрах – в бизнес-регистре, в регистре медиального поля, в регистре внутреннего проживания, просто чтения индивидуального. И в этом смысле, когда книга наша выходит, мы как бы ее рожаем, то есть настолько уже устали от этой беременности, выпускаем ее в свет, и отдаем себе отчет в том, что ценность этой книги для нас в том, что мы проделали большую работу "беременности".

Конечно, у книги есть какие-то непредсказуемые эффекты воздействия, но, по крайней мере, мы в состоянии по большинству параметров за нее отвечать. По сути, мы сами выполняем работу и литературных критиков, и складских работников и так далее; много о ней знаем, о ее физическом и зафизическом существовании. К чему это приводит? Это приводит к тому, что есть о чем поговорить по поводу наших книг. И так получилось, что тот феномен новой журналистики, возник в России в середине 90-х годов в кругу наших коллег, часто друзей, которые создавали новые форматы. Их не так и много было придумано на самом деле, по пальцам одной руки можно перечислить. Володя Яковлев придумал формат "Коммерсантъ", это новый медиальный формат. Почти вслед за этом Боря Кузьминский придумал формат культурной полосы газеты "Сегодня". Вскоре возник формат сначала "Вечерней Москвы", потом журнала "Афиша", который тоже стал оригинальным. И, наконец, Парфенов придумал формат "Намедни". Четыре формата. Ну, можно сказать, что Раф Шакиров придумал формат бульварной газеты для интеллигенции, я имею в виду газету "Газета". Это тоже интересный эксперимент, мне кажется. Вот эти форматы, которые придуманы в медиальном поле, оказались просто рядом с нами расположенными, пока мы тоже находились в поиске своего формата, шли по линии "сканирования" некоторых европейских и американских образцов, а потом постепенно придумывали что-то свое.

Одна из целей была не издавать книги, а конструировать формат, некоторый фрейм, матрицу, которая позволит не то что выделиться на общем фоне, это не было никогда задачей, а позволит произвести некоторую синтетическую работу.

 

- Правильно ли я поняла, что в вашем бизнесе многие ищут новые форматы?

 

- Издательство оказалось сильно медиально представленным именно в тех узлах, где шел поиск форматов. Мы друг друга узнавать стали. Я, например, с Леней Парфеновым лично не знаком, хотя мне очень интересно, что он делает. Но я понимаю, что это человек, у которого мозги заточены на то, чтобы искать новый принцип синтеза. Я считаю, "Русский журнал" - это, безусловно, глебовский поиск формата.

 

- Вы перечислили медийные форматы, но есть же и другие форматы?

 

- Конечно, есть внемедиальная зона, где, например, бизнес-форматы находятся. Вся русская олигархия, как бы к ней не относиться – это тоже поиск новых форматов. Просто это такая зона, где этот формат находится как в разведроте – шаг влево, шаг вправо – могут просто пристрелить. То есть, это не просто интеллигентский поиск форматов. Это серьезно.

 

- А политика – это ведь тоже поиск форматов?   

 

- Да, безусловно. Путинский напряженный поиск - я надеюсь, что это составляет в его окружении и в его команде проблему. Я надеюсь, но я не уверен. У меня нет твердой уверенности, что эти люди мыслят форматом России. Потому что это очень технократические люди. Формат – это вообще не технократическая проблема. Грубо говоря, формат - это проблема души. Как Ленин говорил Троцкому, отправляя его на подписание Брестского мира, - отдавайте все, мы переедем в маленький город, куда-нибудь в Сибирь, но мы потом все назад заберем, потому что у нас есть мечта. У нас есть сила мечты, которая потом вернет все пространства. Пространства, физика этого мира – не проблема. Главное – удержать эту метафизику мечты и метафизику политической воли. И тогда мы все вернем. Все, что отдали, все вернем. – И, действительно, все вернули, еще даже больше получили. Но с мечтой что-то произошло. То же самое поиск формата и нахождение его. Это очень опасный, очень рискованный труд. То есть ты находишь, реализуешься, и вдруг в какой-то момент замечаешь, что душа куда-то уходит.

 

- Это касается Вашего издательства?         

 

- Мы вроде в хорошем состоянии, издательство, состоящее из двух людей, выпускает книги тиражом примерно 700 тыс. экземпляров. Но время изменилось, нужно маркетологическое сознание, чувство или бизнес-чувство. Это совершенно другая тема, связанная с маркетинговой реальностью сегодняшнего дня. Я ее пытался для себя решать в очень интересном измерении. Мне было очень интересно понять, например: вот, скажем, Гайдар, Чубайс, они на уши все поставили просто из-за Давоса, или у них была какая-то трансцендентная цель, как бы нематериальная программа, или они просто хотели коммунизм уничтожить. Я понимаю, это важная часть их задачи. Но что такое бог Чубайса, Гайдара и Немцова? Есть ли у них есть какая-то картинка счастливого состояния страны, себя, себя внутри страны, страны в себе, какое-то счастье? Я прочел целую библиотеку книг по маркетингу и понял, что, конечно, есть, что можно себе представить бога Гайдара, Чубайса, Немцова, Хакамады и так далее. Это очень странный бог, очень маркетологический, который связан с современным глобальным капитализмом, где очень важна фигура менеджера, который является не просто управляющим компании, а жрецом счастья. То есть по многим маркетологическим менеджерским исследованиям понятно, что главная цель компании – это прибыль, но эта цель все время трансцендентируется, отодвигается, и в этом смысле это движущаяся цель.

А цель заключается в том, чтобы внутри корпорации каждый был счастлив, чтобы извлечение прибыли приносило счастье на каждом рабочем месте, чтобы люди творчески относились к своему рабочему процессу, чтобы он доставлял им удовольствием, чтобы существовало какое-то корпоративное единство. И они мыслят себе Россию, конечно, как корпорацию. И это во многом путинский проект – Россия как эффективно работающая корпорация. Я, конечно, понимаю, что это очень ограниченный взгляд на вещи, что корпоративный ум, корпоративные чувства и корпоративная вера, между государственным проектом и корпоративным проектом все время есть какие-то зазоры, они, конечно, пересекаются, но как два круга логических они не полностью друг друга покрывают. Есть большое поле некорпоративной России, вообще не мыслящей себя внутри корпораций, это не менеджерски ориентированное сознание. Не в том смысле что это отсталые люди, они просто проживают другую жизнь, параллельную, иногда довольно успешно, но не корпоративно. Писатель, например, не член корпорации.

 

- Это и значительная часть российской интеллигенции ?

 

- Сейчас же новая, менеджерская интеллигенция появляется, вот этот слой – люди, которые сидят в кафе, активно передвигаются по миру, свободно говорят на паре европейских языков, создают эти синтезы, о которых мы говорили, читают литературу. Вопрос в том, насколько эта менеджерская, корпоративная Россия в состоянии совпасть с Россией как со всем телом России.

Я думаю, что проблема в том, что она никогда не совпадет с этим телом, и не нужно к этому даже стремиться. Необходимо придать ей другие ценности, она должна стать лидером, прежде всего, экономическим. Корпоративная Россия должна стать, как ни странно, лидером умным, великодушным, лидером с широкой душой. Она на каком-то срезе своей деятельности должна впустить в себя всю Россию, не корпоративную, частную, коммунальную, коммунистическую Россию и как-то с ней сосуществовать, как-то ее двигать вперед. И это не вопрос того, что они должны делиться. Они не деньгами должны делиться, а душой своей должны делиться. И мне кажется, современная власть это чувствует, но выразить не совсем может. То есть великодушие бизнеса не связано с тем, что бизнес будет с кем-то делиться, и не связано напрямую с какими-то простыми патриотическими заявлениями, исходящими со стороны государства или бизнеса. А связано с каким-то трудно объяснимой широтой души, которая, в общем-то, вполне русское, старое историческое качество, с какими-то странными, зачастую абсолютно символическими, бессмысленными поступками, как покупка яиц Вексельбергом. Если бы не этот пунктик, не все было бы ясно в этой покупке, скорее всего сейчас ясно то, что эта покупка повисла где-то посередине России, но в любой момент может эмигрировать на Запад. Это какие-то безрассудные жесты, связанные, может быть, с экономикой дара.

Я понимаю, что бизнес боится, власть боится, все друг друга боятся, но кто-то первый должен начать с какого-то вполне безрассудного поступка, но который бы внутренне подружил русский народ с большим бизнесом, показал бы какое-то человечное, гуманитарное измерение этого бизнеса. Как это сделать у меня нет рецептов. Это самые разнообразные ходы, открытость... Как ни странно, даже с бандитами народ свыкся, это же дети народные, все эти распальцованные бандюганы. А вот с такими типами, как, например, киллер в дорогих очках, с ними трудно сходятся, такой человек, который целиком развернут в зоне рассчитывающей логики бизнеса. Это как раз трагическая персона, типа бывшего замминистра финансов Вавилова.

 

- Правильно ли я понимаю, что Вы пытаетесь показать какие-то зоны единства бизнеса и страны ?

 

- Да, и это выражается в каких-то идеях, под которых предмета нет, а есть состояние души. Мне кажется, Россия сейчас, интеллектуальная, бизнес России, элита России, она ищет это состояние души, просто не все это так называют, но ищет возможность не удваивать жизнь, не удваивать страну, не удваивать все, не жить в двойном мире, а жить один раз, но по-серьезному. У всех это по-разному происходит, но это мучительный процесс, к которому подошли наконец. Не технократическая проблема и даже не проблема знания, и в этом смысле экспертная оценка России. Поэтому экспертная оценка России сама по себе, когда человек говорит: я эксперт, я социолог или я политолог – это может ровным счетом ничего не означать,. Вопрос, во что ты веришь, какова зона твоей веры. Я думаю, это ключевая проблема, она очень гуманитарная и это гуманитарное измерение самое важное, хотя и не самое заметное сейчас поле русской жизни. И не проблема для нас кого-то догонять и кого-то перегонять, мы сами себя "не догоняем в этом смысле, человек сказал, но не догоняет".

 

- И насколько эти проблемы Вам и Вашим коллегам по бизнесу удается решать в ходе своей деятельности?

 

- Мне кажется, что поскольку очень резко открылись информационные шлюзы, примерно начиная с 87-88-го года, началось своеобразное "несварение". Я помню Марка Фридкина, который, по-моему, в 92-м году или 93-м открыл магазин "19 октября" в Казачьем переулке, на Полянке, где продавал книги для городской интеллигенции, это был первый подобный опыт в России. И когда в 93-м году выходит "Улисс" Джойса в переводе Хоружего, то Марк в своей лавочке, 20 кв.м, нанял специального человека, который занимается только тем, что разрезает пачки книг и продавал их как горячий хлеб, в день по 300-400 экземпляров. Толстые журналы, которые стали публиковать все, что было запрещено, и началась такая булимия.

Но самое странное, что культура-то двигалась, возникали новые авторы, новые фигуры, но они вдруг стали конкурировать в едином синхронистическом поле. Скажем, русский философ, который в конце 80-х активно работал, начал конкурировать со всем полем вдруг опубликованной философской литературы. Или писатель пишет себе какой-то роман и вдруг всего Набокова публикуют за год, и Набоков продается как новейший писатель, ему надо с Набоковым конкурировать. Он, конечно, проигрывает эту конкурентную борьбу. Так и должно было произойти, здесь никаких других вариантов не было, все было сконцентрировано в пять лет, весь ХХ век мы получили за этот срок. И в самой худшей позиции оказались люди, которые продолжали свою профессиональную работу внутри отдельных культурных практик. А в самом выигрышном положении оказались те, кто стал искать некоторое пространство между культурными практиками, между политологией и журналистикой, философией и бизнесом. И издательский мир сложился именно в этой ситуации чудовищного переизбытка наследия ХХ века, которое хлынуло на нас в это пятилетие. И у всех было такое ощущение: вот, Набокова прочли, Шмидта прочли, но еще одна книга – и мы уже наконец-то станем европейцами. Это абсолютно ложное ощущение, потому что европейцами становятся не в зоне чтения вообще. Первый европейский акт был связан с разграблением крестоносцами Константинополя. Они что там, читали, что ли? Ничего они не читали. Они просто вывезли скопом все, включая, кстати, и книги. И через два века разгребая какие-то кучи мусора, нашли в том числе и тексты Платона, которые они, оказывается вывезли.

Я думаю, так и произойдет, лет через 20 в этом огромном вале опубликованной в 90-е годы литературы какой-нибудь паренек или девушка найдут книгу и начнут ее как бы реализовывать на практике.

 

- Но ведь не вся же страна читала в это время, многие просто выживали?

 

- Пока одни читали, большая часть страны занималась челночеством, просто социальные роли менялись. Гусинский начинает продавать компьютеры, кто-то цветами торгует, и времени на чтение не хватает. И вот здесь начинается мощное, небывалое разделение страны на страну читающую и страну живущую. Вот неровность русской жизни для многих стала подпрыгивающими строками, для очень многих людей академической среды. И они просто оказались чудовищно фрустрированы. Когда они выходили из своей библиотеки в мир и видели, например, что улица меняется, люди другие, они были просто поражены, ходили как Диоген, искали людей с фонарем. Не все, естественно, остались какие-то группы и социальные индивиды, которые пытались там и там жить, и на улице и в библиотеке.

 

- А как на эти изменения реагировал издательский мир?

 

- До 98-го года продолжался вал инспирированной стратегии "догоняй", еще вот это опубликуют, впервые в России, впервые по-русски. Но уже где-то к 97-му году это стало выглядеть довольно смешно, потому что нельзя же на каждой книге ставить "впервые по-русски". И где-то к концу 90-х начинают образовываться корпорации, большие, тяжелые корпорации, которые в основном возникли из продажи дешевых книг в мягких обложках. Они заработали на этом, и самые умные вложили это в кадровый потенциал корпораций. "ЭКСМО" - это лучшие редакторские силы, лучшие корректоры, лучшие верстальщики и так далее. Конечно, они цивилизовались, и в каком-то смысле они и есть сейчас центр интеллектуального книгоиздания, если понимать интеллектуальное книгоиздание как не просто издание умных книг, а как умное издание любых книг - ум же не под обложкой книги - вот эти самые умные книгоиздатели оказались во всех отношениях и самые европейские. Говорят: вот, они издают треш, массовую культуры, но послушайте, все европейские издательства издают треш, а на вырученные деньги издают и другое (или не издают, кстати, что не меняет картину).

И судьба издательств маленький, в принципе, стала напоминать судьбу их же в Европе и в Америке. То есть сужается поле независимого книгоиздания просто в силу структуры глобального рынка. Независимые, как только они расширяются, их либо покупают, либо включают в какие-то конгломераты бизнеса.

 

- На российском книгоиздательском рынке эти тенденции не столь очевидны, как на Западе?

 

- В России этот процесс затянулся, потому что книжный рынок не является горячим рынком, норма прибыли здесь меньше, чем на рынке йогуртов, и поэтому большой бизнес пока не очень идет в книгоиздательство. Кроме того, традиционно информация являлась зоной заботы и опеки государства, а бизнес, естественно, не любит этого. И вообще он не любит рисковать, там, где государство опекает какую-то сферу, бизнес лучше будет выжидать. Образование гиперинформационных концернов приостановилось после распада империи Гусинского. В принципе, Гусинскому не хватало только книгоиздательского блока, и была бы полная картинка: телеканал, радио, журналы, газеты, книги, такой маленький "Бертельсман", но этого не произошло, и вряд ли в ближайшие годы произойдет. Именно за счет повышенного интересам государства в сфере информационного обмена.

 

- Но разве государственная опека заключается в том, чтобы контролировать?

 

- Я думаю, в том, чтобы контролировать, безусловно, и в том, что государство понимает, что телевизионная картинка – это самая важная зона в сегодняшней политической реальности. И оно пытается дизайнировать картинку. Но поскольку система рационального участия государства в экономике выстроена не до конца, то государство предпочитает внеэкономический контроль как некое вспомоществование для того, чтобы удерживать контроль за картинкой. Книжный рынок в этом отношении меньше интересует государство, но книжный рынок является дополнением к более горячим медиальным рынкам. То есть "Бертельсман" - это прежде всего телеканалы, прежде всего Бритни Спирс, которая является собственностью концерна, и поэтому увеличение груди Бритни Спирс было серьезным вызовом для совета директоров "Бертельсмана", потому что цена Бритни Спирс 4 млрд. долларов. И если она переходит в другую весовую категорию и от нее перестают торчать подростки, то под вопросом 4 миллиарда, а это серьезные деньги. А здесь не так, здесь все-таки попытка Гусинского не удалась, и других таких попыток не предпринимается и не предпринималось. И поэтому книгоиздательский бизнес не объединяется с крупными информационными структурами. Вроде таких попыток и нет, насколько я знаю. Смотрите, например, успешные телесериалы Первого и Второго каналов – слушайте, издать романы под эти сериалы могли бы они сами и сами бы прибыль получили, кстати, неплохую. Несопоставимую, конечно, с рекламой на телевидении, но неплохую, несколько сотен тысяч долларов могли бы получить. Не хотят – маленькие, может быть, для них деньги. Хотя они со своими рекламными возможностями раскрутили бы и получили бы, может быть, и миллион долларов прибыли, но это все равно маленькие деньги. Поэтому пока бизнес идет туда, где много денег, а где их немного, не идет. Государство контролирует в основном те зоны, где много денег. Вот такая ситуация.

 

- А как в этой ситуации выживают небольшие издательства?

 

- Для маленьких издательств эта ситуация, как ни странно, позволяет неплохо выживать. Потому что пока нет крупных медиальных концернов, можно шустро что-то свое издать и даже бестселлер сделать. Сейчас интересный процесс – средние издательства постепенно укрупняются, например, издательство "Амфора", входит сейчас в десятку крупных издательств, а было средним издательством для интеллигенции. Хотя интеллигентский проект они сохраняют, но как дополнительный. Маленькие издательства тоже выживают, они же и начинались как приложение к академической жизни, многие такими и остались. Поэтому издатель издает пять книг в год, ну десять, не получилось, он опять в академическую жизнь уходит, издательство под паром стоит, пока новый грант или новые деньги не получит. Это нормальная ситуация, так есть везде в мире. То есть я думаю, что в смысле маленьких и средних издательств у нас очень интересная, динамичная картина, которая не уступает ситуации, скажем, в крупных европейских странах. Много интересных серий поэзии выходит, гуманитарной литературы. Проблема в том, что сейчас везде с гуманитарной теорией довольно тухло. Все сейчас занимаются какими-то прикладными вещами. Скажем, издательства публикуют замечательные архивные вещи, есть уникальные издательства, например, Дмитрий Буланин, который издает очень странную литературу, тоже, в основном, архивную, связанную с фольклором, или с забытыми фигурами третьего ряда в литературе.

 

- Это связано с личными интересами издателя или это тоже поиск новых форматов?

 

- Это чаще всего ни то и ни другое, чаще всего издатель возникает как фигура, выделившаяся всего лишь десять лет назад из какой-то зоны не издательской деятельности. В случае маленьких издательств чаще всего это академическая сфера. У него там связи, у него контакты, его отношения, его любимые темы. И там же его читатели находятся. И они с помощью грантов, финансовой поддержки продолжают выполнять те функции, которые раньше выполняли. Очень много издательств при академических сообществах. То, что раньше издавалось, просто государство раньше занималось большими, глобальными проектами в большей степени. Например, многотомник истории всемирной литературы требовал, конечно, особой ситуации позднесоветского времени, когда, Институт всемирной литературы мог просто целиком работать спокойно над этим проектом.

Сейчас, к сожалению, таких проектов все меньше и меньше. Потому что они требуют не обязательно даже государственного субсидирования, но какого-то осмысленного решения.

 

- Но должен же быть какой–то выход из подобной ситуации?

 

- А он и есть, не обязательно субсидировать издательства, можно субсидировать крупные провинциальные библиотеки под конкретный проект закупки ими фундаментальных книг, например, полное собрание Жуковского, которое так и не может выйти. Но если бы, скажем, 300 библиотек в России купили по три или по два комплекта собрания Жуковского, вопрос бы решился. Поддержать библиотеки, чтобы они купили у издательств что-то. Создать экспертную группу, которая бы одновременно выполняла функцию посредника между библиотеками, университетскими центрами и небольшими издательствами. Здесь нужна очень осторожная и очень корректная поддержка государства, потому что не дай бог, если на это будут пущены крупные государственные деньги. Их просто наполовину разворуют, а на половину какой-то идиотизм придумают, скорее даже больше разворуют. Поэтому, на мой взгляд, должна быть экспертиза и функция "сканирования" ситуации с библиотеками, которая, на мой взгляд, очень нехороша, даже с нашей Ленинкой. Заинтересовать маленьких независимых издателей в том, чтобы библиотеки для начала получали бы информацию. Мне звонят из книжной палаты: присылайте планы выпуска книг по такой-то схеме. Но зачем мне это делать, это займет два часа времени, пока мы рубрикатор этот заполним.

 

- Но неужели государство совсем не помогает издавать книги?

 

- Есть практика государственной поддержки книгоиздания, там есть своя конкурсная система, многие, я знаю, книги издаются по линии Московского правительства, есть также и федеральная программа. Ну, неплохие книги, что я могу сказать. Собрание сочинений Пушкина полное переиздают, издательство "Воскресенье", по-моему, какие-то книги по краеведению, по истории культуры. Нормально это, ведь государство, видимо, и должно этим заниматься. Просто оно, мне кажется, занимается этим в бытовом, что ли, ключе, не делая из этого осмысленной политики.

Интересные факты:
Загрузка ...














  Европейский форум