Rambler's Top100 Service

Фундаментальный изъян современной российской политической мысли - ее краткосрочность

Руководитель группы "Интеллектуальная Россия"
7 Август 2006

Полная версия выступления Александра Неклессы, руководителя группы 'Интеллектуальная Россия', на круглом столе 'Советская Россия и русская политическая традиция. День независимости РСФСР: что ушло в прошлое 12 июня 1990 года и что празднуем?', Медиацентр газеты 'Известия', 15 июня 2006 г.

 

Уважаемые коллеги,

Россия в настоящий момент экономически используется окружающим миром, но культурно им отторгается. Предъявление, прежде всего себе самой, но также urbi et orbi , современного прочтения 'загадочной русской души', ее целеполагания, внятных социальных прописей - задача актуальная. И первое на этом пути занятие: прояснение формулы российской культурной идентичности в наступившем веке, определение лица государственности в формате Россия-РФ, то есть - нового государства, с иным геостратегическим мирополаганием, геополитическим контуром и геоэкономической картографией.

В подобном контексте проведение круглого стола на тему 'Советская Россия и русская политическая традиция' воспринимается как одна из акций своеобразной 'разведки боем' обновленной идентичности. А именно, осмысление советского эксперимента, равно как и всего многовекового опыта российской государственности, их роли и места в генетике нынешнего российского общества. Так что разговор перерастает, в сущности, в разговор об основаниях, достаточно трудно производимый в заявленном формате, чреватый необходимостью углубляться в исторические парадоксы и сочетать несовместимые на первый взгляд позиции: Тем не менее, пытаться вести разговор на заданную тему все же стоит.

Мне кажется, краеугольная проблема России - ее кентавричность, противоречивость социальной ткани. Что я имею в виду? В общем-то, тривиальную тезу: фронтирный, евразийский характер страны и общества, который я, естественно, понимаю не географически, и, возможно, даже не традиционно дихотомически, а как соприсутствие, сосуществование в одном социоорганизме нескольких мировоззренческих кодов: азиатского, западноевропейского, византийского, причем в русифицированных и модифицированных ипостасях: Из чего проистекают существенно различающиеся и конфликтующие между собою политические философии, способы управления; наконец, несовпадающие концепции правящего класса.

На протяжении столетий российской истории мы наблюдаем столкновение происходящих из данного обстоятельства следствий. Например, существование типологически разных русских стран, и не только в историческом, диахронном русле, считая от Киевской Руси и улуса Ордынской империи, но также в географическом, синхронном: Московского царства, Новгородской республики, Южнорусского государства.

Одним из впечатляющих примеров противоречий, причем именно внутренних, думаю, является правление Петра I. Другими словами, время, когда в условиях отсутствия развитой городской, коммунальной культуры происходила модернизация России - что вроде бы легко предъявить - но совершалось одновременно и движение страны в сторону азиатской деспотии, то есть закрепощение основной массы населения. Возможно, еще более явственным примером подобной двойственности может служить опыт правления Екатерины II, когда оба процесса культурной трансгрессии протекали в отчетливом виде, просто не было такой яркой фигуры, как Петр. Или, как сказали бы сегодня: 'пиара (антипиара?) не было соответствующего': По сути дела, Российская империя только с конца следующего, XIX века реализовывала комплексное развитие городской культуры, понятой в самом широком смысле, - этой основы западноевропейской цивилизации эпохи Модернити.

Подобная социальная неоднородность предопределяла многие будущие турбулентности и катастрофы, она же сказывается в сегодняшних обстоятельствах России.

Если пожертвовать подробным разговором об основаниях (причем за скобкой остается траектория византийских энергий) и перейти непосредственно к советскому опыту, то советская политическая и общественная организация, также как и российская представляет смешение различных социокодов. Революция 1917-го года, став акселератором интенсивной, но редуцированной, индустриальной модернизации - совершавшейся на фоне революции масс и роста городского населения, футуристического порыва и взлета научно-технической мысли - закрепила, в конечном счете, преобладание азиатских структур управления в стране: гегемонию номенклатурного класса. Данное обстоятельство в значительной мере предопределило крах второй российской модернизации - постиндустриальной, предрешив конфликт между иерархичным номенклатурным классом и востребованным историей классом постиндустриальным, приспособленным к усложнению структур мира. В социальном отношении государство - не панацея, а инструмент, меняющий форму; социум образуется, обустраивается и развивается людьми, его населяющими, диктующими те или иные прописи антропологической вселенной.

Архетип 'азиатского способа управления', упорно воспроизводимый в России, но вкрапленный также в европейскую историю ХХ века - это власть, очищенная от обременения собственностью, владеющая собственниками, в пределе - владеющая всем. А с точки зрения потребления, аналогично часто неверно толкуемому феномену 'военного коммунизма' - это 'коммунизм номенклатурный'.

Предвоенные годы в России-СССР являют собою амальгаму стереотипов самодержавия и просвещенческих идеалов, воплощаемых в условиях индустриализации страны, революции масс, экспансии городской культуры. Но одновременно - распространение разноликих мутаций культуры сельского населения, ее изоморфизмов, перенесенных в городскую среду. И предвкушение военной ситуации...

Развитие же России-СССР в послевоенный период было в значительной мере связано с реализацией атомно-космического проекта, ставшего (в своей космической ипостаси) своеобразным символом, 'брендом', локомотивом этого развития, катализатором индивидуальных и национальных устремлений, вектором неясных, но амбициозных исторических надежд. Сложные технологии, изощренная, хотя и однобокая, 'кастовая' интеллектуальная практика, технологическая трансформация среды меняли также ее социальные параметры. Эскизы перестройки просматриваются уже в острых политических пертурбациях начала 50-х годов, однако подавляются тогда же партийно-номенклатурным слоем, аппаратом, быстро возобладавшим в этих коллизиях над технократической и советской ('исполнительной') управленческой номенклатурой.

Тем не менее, страна модернизировалась: росло количество городского населения, достигая к историческому рубежу 60/70-х годов значимой отметки в 2/3, усложнялось качество технических систем боевых действий и жизнеобеспечения, складывалось массовое образованное общество, развивались естественные науки и высокие инженерные технологии, реализовывались также отдельные элементы социальной футуристики (e.g. феномен академгородков). Хотя чувство социального первородства заметно разбавляется чечевичной похлебкой 'неоисторического материализма' и подсознательной фиксацией собственной второсортности правящим сословием, сдачей им прежних футур-революционных горизонтов. Что косвенным, но неожиданно красноречивым образом отразилось в тезисе 'догоним и перегоним', причем формула со-ревнования фактически переводилось при этом из мировоззренческого, исторического, идеологического в экономический, бытовой регистр.

В конце 60-х годов начавшиеся было ограниченные реформы оказались, однако же, свернутыми, а нужды технологического обновления, равно как и соответствующего ресурсного обеспечения, все чаще решались за счет внешнего мира (ср. политика détente'а). Глобальный контекст становился меж тем более влиятельным и динамичным. Но в переломный момент новейшей истории символическая 'парижская весна' 1968-го года и разворачивавшаяся глобальная революция оказались для советского правящего класса в тени 'весны пражской ', в итоге страна погружается в социальную летаргию наступающего десятилетия.

В те годы России-СССР был предоставлен исторический шанс - возможность реализовать очередную метаморфозу городской революции, стремительно воплощающуюся на планете, - трансдисциплинарный и постиндустриальный прорыв. История есть перманентное обновление человека, однако напряжение момента оказалось слишком велико, выразившись, в числе прочего, в подспудном столкновении элит. Вновь обозначился конфликт между частью нового класса, связанного со все более усложняющимися режимами управления комплексными системами, хотя преимущественно 'инженерными'. И недальновидной, некомпетентной, к тому же разлагавшейся партийной номенклатурой, для которой единственно приемлемы были существующие формы управления - быть может, с незначительными модификациями. В каком-то, правда, очень уж упрощенном смысле, это было столкновение между амбициями экспансии, военно-промышленного развития и бытийным, бытовым благоденствием коррумпирующейся/коррумпируемой элиты. Благоденствием, фактически достигнутым на основе ресурсов топливно-энергетического комплекса. (Понимая, конечно же, всю 'голографичность' ситуации, т.е. что в рамках самого ВПК и силовых ведомств происходил аналогичный процесс).

Действительно, в 70-е годы с развитием петроэкономики (главным образов в связи с освоением западносибирских месторождений) появляется основа для отказа, как от политики разрядки, так и от обременительного и 'опасного' усложнения экономических прописей (т.е. 'природные ископаемые вместо социального и технологического развития'). Оставив, таким образом, для высоких технологий достаточно узкий в социальном отношении сегмент ВПК. Но и тут генеральная политика в целом руководствовалась формулой 'пушки вместо масла'. Порочной представлялась между тем сама подобная оппозиция, заведомо исключавшая энергии постиндустриального развития, социального энтузиазма и гуманитарных инноваций, пронизывавшие мир в те годы.

Иначе говоря, входя в период, получивший впоследствии ярлык 'застоя', правящее сословие фактически обменяло общественную динамику на тюменскую нефть и искоренение диссидентства, обрекая страну   на резкое сужение горизонта и деградацию: понижение социальной активности заметно ухудшает историческое зрение общества.

Все это вместе взятое предопределило параметры кризиса 70-80-х годов. Кризиса, суть которого - провал второй модернизации России. Если первая модернизация, индустриальная, хотя и в редуцированном виде была реализована, то вторая модернизация, постиндустриальная, претерпела фиаско. Общество, которое не выстраивает сложных сюжетов - и вообще не терпит их присутствия ('давайте-ка без фокусов, попроще, 'по-нашему'') - общество жесткое и слабое; рано или поздно оно обречено на историческую неудачу. Стабильность сложных систем не может быть статичной: присутствие динамичных компонентов, равно как и наличие в определенной пропорции динамического хаоса - их интегральная составная часть. Упрочение же положения за счет уничтожения оппозиции есть нечто подобное вивисекции, самокастрации социального организма - путь, ведущий в тупик и проявляющийся в стагнации креативности, отсутствии действенной коррекции, повышении ригидности системы, создавая предпосылки инволюции организации и грядущего краха.

Проблему ставшего явным предела компетенций правящего слоя можно было решать двумя способами: сменив состав управленческой элиты, влив в нее свежую кровь, либо понизив общий уровень среды, демонстрировавшей к тому времени кумулятивный эффект развития городской культуры, модернизации промышленности и социализации публичных благ. В конце концов, в той или иной пропорции были реализованы оба варианта:

Итак, в России-СССР во второй половине восьмидесятых годов, в обстановке системного кризиса на арену выходила - причем в весьма различных обличиях - генерация людей эклектичная по составу, по предмету деятельности, но которую, в целом, можно было охарактеризовать как прообраз российского постиндустриального класса. Но в то же время - и в том же месте - к управлению российской судьбой двигались также другие группы. Постиндустриальная страта, уже тогда изломанная и частично коррумпированная, тем не менее, достаточно быстро нащупала путь к рычагам власти, однако взять ее в руки так и не сумела, сдав другой пассионарной группе, основой деятельности которой стала в итоге 'трофейная экономика' ( salvage economy ), а также разнообразные схемы распределения и перераспределения природной ренты.

Короткий горизонт планирования и некоторые другие обстоятельства предопределили постиндустриальную контрреволюцию и последующую социальную деградацию на обширной части территории страны. В момент срыва стали очевидны огрехи советской модернизации, ее редуцированный характер. И, прежде всего, отсутствие в стране правовой культуры и навыков гражданского общества. Были выпущены на волю духи неоархаизации, да и связь времен в различных регионах страны начала распадаться: При этом, по мере развития кризиса власть в значительной мере переходила в руки специфического управленческого сословия. Да, кровь была обновлена, масштабная кадровая ротация проведена, но в атмосфере морального и правового релятивизма структура власти постепенно возвращалась на круги своя, хотя и с модифицированным целеполаганием.

В основе современной ( modern ) политической культуры, формировавшейся на протяжении последних трех-четырех столетий европейской истории, лежит идея 'молекулярного' (комбинаторного, балансирующего) устройства как внутренней, так и внешней политики. Механизм, который предопределяет наличие действенного партийно-политического процесса, позволяет сдерживать аппетиты и девиации отдельных группировок и кланов (частей системы), делает структуру власти более прозрачной для ее элементов, актуализируя тем самым интересы и влияние общества, соборную целостность государства, обеспечивая гибкость и динамизм национальной корпорации.

Новая российская номенклатура, однако, как и прежняя не склонна повышать градус сложности российского социума, развивать институты гражданского общества внутри страны, но также не склонна она выступать в качестве реального, инициативного субъекта стратегического замысла вне нее. Ибо подобные действия ведут к непосильному для специфического административного сословия усложнению, высокой подвижности социального текста. В итоге мы наблюдаем - что, в общем-то, можно было предсказать - симптомы возрождения монотонных управленческих кодов, причудливые реинкарнации элементов прежней иерархичной, статичной и 'замкнутой' культуры (ср. выстраивание пресловутой 'властной вертикали' - антагониста политического конструкта 'разделенных ветвей власти'). Создавая, таким образом, подобие выхолощенного, но отчасти как бы и вестернизированного 'Союза ССР' - своего рода United States of Sovereign Russia (USSR abridged). Или предъявляя обществу симулякр 'нового российского империализма'.

То же относится к наблюдаемому сужению, упрощению пространства публичной коммуникации. Симптоматично, что факт революции 1991 года и ее следствий - в отличие от других значительных событий русской истории ХХ века - так и не получил культурной верификации. Следовательно, на повестку дня рано или поздно вновь встает вопрос о перспективах российского постиндустриального класса - вот только за прошедшее время была заметно сужена и обеднена (в прямом и переносном смысле) его питательная среда: нарушена целостность социальной ткани и этики, подорвана инфраструктура публичного блага, резко сократился и социально обесценился образованный, общественно активный городской средний класс...

Так что суть нынешней ситуации заключена в том же противоречии, о котором шла речь вначале: между 'европейским' и 'азиатским' способами бытия, между оболочкой и ее наполнением, между конкурирующими моделями управления. Между обществом, которое развивается ко все более сложной, полифоничной и динамичной конструкции, и обществом, тяготеющим к пирамидальной 'властной вертикали', к номенклатурной форме устройства, к неоархаизации политической культуры:

Несколько слов в заключение по поводу интеллектуальной ситуации, сложившейся в постсоветской России. При всех существующих изъянах и со всеми приходящими на ум оговорками, в стране на протяжении полутора десятилетий существует пространство свободного социального дискурса, публичная мысль, реализующая себя не только в национальном, но и в транснациональном измерении. Вместе с тем приходится констатировать не слишком великие ее на сегодняшний день достижения. И, кроме того, - отсутствие социального заказа на тот самый разговор об основаниях, ибо социальный заказ сегодня реализуется в основном в сфере технологической, вспомним столь знакомое и по-своему знаковое понятие - политтехнологии.

На этом я, пожалуй, закончу: приходится констатировать редукцию и краткосрочность современной российской политической мысли - это основной ее изъян, фундаментальный.
Загружается, подождите...
0

Error: Can't open cache file!
Error: Can't write cache!