Эпохальный вызов
Из выступления Леонида Полякова, д.ф.н., заведующего кафедрой общей политологии ГУ ВШЭ на заседании круглого стола по теме: 'Интеллектуальная литература в дебатах по стратегии 2020', 25 апреля 2008 г.:
- Я хотел бы сказать, коллеги, мне нравится, что у нас явная историческая преемственность. Три текста - 'Иного не дано', 'Иное' и 'Тексты 97-07' Владислава Юрьевича - они организуют серьезную двадцатилетку. Над последним сборником мне бы хотелось немножко поразмышлять, я все тексты здесь очень хорошо знаю, я их читал и присутствовал при первом их, простите за канцеляризм, озвучивании. Но когда они появляются вместе, они приобретают другое качество, это уже книга, это уже некая цельность. Но я об этом постараюсь что-то написать. А сейчас я просто поделюсь своими соображениями относительно того, куда вообще это ведёт и зачем это. Потому что обычно наши традиции очень древние. Я даже пытался найти какие-то примеры, исключения, но честно - не нашёл. Это такой конкубинат бессмысленной власти и безвластной мысли. Я было подумал, что, может быть, Пётр I - исключение, но в общем, с трудом. Пётр был, конечно, мыслитель сильный, и указы особенно ему удавались. Но вот, так сказать, на ранг интеллектуала... как-то не знаю. В общем, если кто опровергнет этот тезис, то я буду благодарен.
Я бы хотел сказать, что писал-то и читал лекции Владислав Юрьевич, но им говорили мы. Это Гегель ещё хорошо понимал, не может появиться человек, говорящий что-то эпохальное, не будучи сам выразителем эпохи. И мне вообще интересно, что означает этот феномен, первая попытка в русской истории как-то утвердить, ввести в жанр властную мысль. Это очень серьёзный вызов, потому что есть два способа изначальной дисквалификации - не замечать и использовать традиционный интеллигентский штамп 'Власть по определению...', как там по Мандельштаму... 'Власть отвратительна, как руки брадобрея'. И в этой среде появление таких текстов, периодических или собранных под одной обложкой, честно говоря, создаёт совершенно новую ситуацию. Я бы назвал эту ситуацию опытом диктующего, но не диктаторского мышления в контекстах агрессивной свободы, свободы, прежде всего, отвергать. Отвергать, не слушая, отвергать, не понимая, и отвергать, изначально не читая. И, конечно, это очень дерзкий проект - создать эту властную мысль, потому что хуже некуда, когда это превратится в глас вопиющего в пустыне, так сказать, обращение к никому, или уши слушают, но не слышат. Мне кажется, что здесь очень важно понимать, какой контекст реально существует, и что в текстах Владислава Юрьевича получилось, на мой взгляд. По разным причинам. Могут быть, разные варианты объяснения, но контекст очень простой. Первое - это паралич постмарксизма, причём я говорю о постмарксизме не как о какой-то особой форме мысли, я говорю о форме паралича советских интеллектуалов, которые все поголовно были марксистами. И высшей заслугой их было быть марксистом творческим. Поскольку я, так сказать, выходец из академической среды, из философской, то много мог бы рассказать про разные эти течения. Борис [Межуев - примечание ред.], наверное, тоже участвовал в 70-80-е, был одним из представителей такого творческого марксизма. Но я не об этом. А я говорю именно о том, что 90-е годы, собственно, тот пафос, который чувствуется у Владислава Юрьевича, его агрессивность по отношению к либерализму как агрессору, пришедшему на паралич, на пустырь паралича, он объясняется этим, потому что действительно легко было захватывать, потому что все остальные были в коме. Нет больше приказа преподавать марксизм, Маркса, Ленина, Энгельса, а студенты ищут менеджмент и все сопряжённые технические ремёсла. И все интеллектуалы - доктора, академики и прочие кандидаты - остановились в паузе - а что дальше? Нашли очень быстро прекрасный выход, опять, так сказать, съев чужое. Я имею в виду постмодернизм. Ну, так сказать, эпоха наслаждения, она длится и сейчас, и читается легко во многих книжках, и вообще этот стиль у нас, такой вот стиль стёба, который принимается за постмодернизм, а на самом деле, конечно, чудовищное его извращение, потому что то, о чём Андрей [Ашкеров - примечание ред.] написал, это... Вот Глеб просил про 'мэйнстрим', я книжку Андрея купил, но просто не принёс, но я буду её читать обязательно, потому что она о главном, она про Дориду на самом деле. Пусть он не отпирается, потому что, когда он говорит о менеджменте различий, друзья мои, это просто удачный, я бы сказал, перевод, удачное включение в наш сегодняшний российский постмодернистский стёбовый контекст, простой и доступный любому регулярному французу, мысли о том, что действительно справедливость возникает только там и тогда, когда мы начинаем различать. Вообще сама идея справедливости возникает там.
И я тогда хотел бы как-то подытожить, потому что мне кажется, что в этих текстах Владислава Юрьевича, и более того - в текстах власти в целом, которую Владислав Юрьевич представляет, появляется выход - и из постмарксизма, и из постмодернизма. Это абсолютно ожидаемая, но очень дерзкая и многих до сих пор останавливающая попытка заявлять, вот я воспользуюсь этой формулой, о национализации будущего. Когда Путин парадоксально в одном из интервью заявил, что он русский националист, воспользовавшись этой такой шоковой формулой самопрезентации, так сказать, при том, что национализм, как правило, совершенно дискредитированное слово, идущее в одном ряду с фашизмом, ксенофобией и прочее, когда глава государства заявляет, что он националист, так же, как и будущий глава, то я перевожу это именно так, с позиции понимания того, что наша сегодняшняя стратегия, это стратегия национализации будущего, что другого варианта у нас нет. В этом смысле завершается эта триада тем же самым, сегодня нам кроме инновационного общества, иного с одним 'н' не дано, просто не дано. Причём, поскольку я человек уже пожилой, я хорошо помню, как в 86-м году нам объясняли, а потом мы объясняли, поскольку были идеологическими бойцами и ездили по разным тюрьмам, магазинам и прочим, уговаривали начинать перестройку с себя. Нам объясняли в 86-м году, что мы не можем не сделать перестройку. Вячеслав [ Глазычев - примечание ред. ] тоже, наверное, помнит, да. Вот просто так. Причём, и к этому относились очень легко, такой разговор был - ну мы не можем не сделать, значит мы сделаем. Через пять лет страны не стало. Если сегодня жанр отношения к этому программному путинскому заявлению, что мы должны сменить сценарий, от инерционно-сырьевого перейти к инновационному, причём, инновации не в смысле технологий, не в смысле экономики, а в смысле социальных инноваций, да ещё к тому же найти мотивы к инновационному поведению каждого человека, вот если мы повторим ошибку 86-го года, то у нас очень серьёзная перспектива обрушится так же, но уже в последний раз. Мне кажется, при том, что Владислав Юрьевич ни в одном тексте он никого не пугает, внимательное чтение заставляет устрашиться. Эффект, противоположный тому, который имел Лев Николаевич Толстой от чтения текстов Леонида Андреева. Помните, он говорил там - он пугает, а мне не страшно. Я могу сказать так по поводу Суркова - он не пугает, но мне страшно, потому что я отлично помню тот рубеж, на котором однажды остановилась и потом развалилась страна. Вот рубежность этого текста, как мне кажется, не до конца осознана даже в самих структурах власти, даже в самих, потому что я часто слышу, бываю на дискуссиях и у депутатов, и у представителей правительства, я не вижу, что эти люди всерьёз воспринимают слово 'инновации', я не вижу этого.
распечатать
