Эпохальный вызов

Леонид Поляков
доктор философских наук, зав.кафедрой общей политологии ГУ 'Высшая школа экономики'
28 Апрель 2008

Из выступления Леонида Полякова, д.ф.н., заведующего кафедрой общей политологии ГУ ВШЭ на заседании круглого стола по теме: 'Интеллектуальная литература в дебатах по стратегии 2020', 25 апреля 2008 г.:

 

- Я хотел бы сказать, коллеги, мне нравится, что у нас явная историческая преемственность. Три текста - 'Иного не дано', 'Иное' и 'Тексты 97-07' Владислава Юрьевича - они организуют серьезную двадцатилетку. Над последним сборником мне бы хотелось немножко поразмышлять, я все тексты здесь очень хорошо знаю, я их читал и присутствовал при первом их, простите за канцеляризм, озвучивании. Но когда они появляются вместе, они приобретают другое качество, это уже книга, это уже некая цельность. Но я об этом постараюсь что-то написать. А сейчас я просто поделюсь своими соображениями относительно того, куда вообще это ведёт и зачем это. Потому что обычно наши традиции очень древние. Я даже пытался найти какие-то примеры, исключения, но честно - не нашёл. Это такой конкубинат бессмысленной власти и безвластной мысли. Я было подумал, что, может быть, Пётр I - исключение, но в общем, с трудом. Пётр был, конечно, мыслитель сильный, и указы особенно ему удавались. Но вот, так сказать, на ранг интеллектуала... как-то не знаю. В общем, если кто опровергнет этот тезис, то я буду благодарен.

Я бы хотел сказать, что писал-то и читал лекции Владислав Юрьевич, но им говорили мы. Это Гегель ещё хорошо понимал, не может появиться человек, говорящий что-то эпохальное, не будучи сам выразителем эпохи. И мне вообще интересно, что означает этот феномен, первая попытка в русской истории как-то утвердить, ввести в жанр властную мысль. Это очень серьёзный вызов, потому что есть два способа изначальной дисквалификации - не замечать и использовать традиционный интеллигентский штамп 'Власть по определению...', как там по Мандельштаму... 'Власть отвратительна, как руки брадобрея'. И в этой среде появление таких текстов, периодических или собранных под одной обложкой, честно говоря, создаёт совершенно новую ситуацию. Я бы назвал эту ситуацию опытом диктующего, но не диктаторского мышления в контекстах агрессивной свободы, свободы, прежде всего, отвергать. Отвергать, не слушая, отвергать, не понимая, и отвергать, изначально не читая. И, конечно, это очень дерзкий проект - создать эту властную мысль, потому что хуже некуда, когда это превратится в глас вопиющего в пустыне, так сказать, обращение к никому, или уши слушают, но не слышат. Мне кажется, что здесь очень важно понимать, какой контекст реально существует, и что в текстах Владислава Юрьевича получилось, на мой взгляд. По разным причинам. Могут быть, разные варианты объяснения, но контекст очень простой. Первое - это паралич постмарксизма, причём я говорю о постмарксизме не как о какой-то особой форме мысли, я говорю о форме паралича советских интеллектуалов, которые все поголовно были марксистами. И высшей заслугой их было быть марксистом творческим. Поскольку я, так сказать, выходец из академической среды, из философской, то много мог бы рассказать про разные эти течения. Борис [Межуев - примечание ред.], наверное, тоже участвовал в 70-80-е, был одним из представителей такого творческого марксизма. Но я не об этом. А я говорю именно о том, что 90-е годы, собственно, тот пафос, который чувствуется у Владислава Юрьевича, его агрессивность по отношению к либерализму как агрессору, пришедшему на паралич, на пустырь паралича, он объясняется этим, потому что действительно легко было захватывать, потому что все остальные были в коме. Нет больше приказа преподавать марксизм, Маркса, Ленина, Энгельса, а студенты ищут менеджмент и все сопряжённые технические ремёсла. И все интеллектуалы - доктора, академики и прочие кандидаты - остановились в паузе - а что дальше? Нашли очень быстро прекрасный выход, опять, так сказать, съев чужое. Я имею в виду постмодернизм. Ну, так сказать, эпоха наслаждения, она длится и сейчас, и читается легко во многих книжках, и вообще этот стиль у нас, такой вот стиль стёба, который принимается за постмодернизм, а на самом деле, конечно, чудовищное его извращение, потому что то, о чём Андрей [Ашкеров - примечание ред.] написал, это... Вот Глеб просил про 'мэйнстрим', я книжку Андрея купил, но просто не принёс, но я буду её читать обязательно, потому что она о главном, она про Дориду на самом деле. Пусть он не отпирается, потому что, когда он говорит о менеджменте различий, друзья мои, это просто удачный, я бы сказал, перевод, удачное включение в наш сегодняшний российский постмодернистский стёбовый контекст, простой и доступный любому регулярному французу, мысли о том, что действительно справедливость возникает только там и тогда, когда мы начинаем различать. Вообще сама идея справедливости возникает там.

И я тогда хотел бы как-то подытожить, потому что мне кажется, что в этих текстах Владислава Юрьевича, и более того - в текстах власти в целом, которую Владислав Юрьевич представляет, появляется выход - и из постмарксизма, и из постмодернизма. Это абсолютно ожидаемая, но очень дерзкая и многих до сих пор останавливающая попытка заявлять, вот я воспользуюсь этой формулой, о национализации будущего. Когда Путин парадоксально в одном из интервью заявил, что он русский националист, воспользовавшись этой такой шоковой формулой самопрезентации, так сказать, при том, что национализм, как правило, совершенно дискредитированное слово, идущее в одном ряду с фашизмом, ксенофобией и прочее, когда глава государства заявляет, что он националист, так же, как и будущий глава, то я перевожу это именно так, с позиции понимания того, что наша сегодняшняя стратегия, это стратегия национализации будущего, что другого варианта у нас нет. В этом смысле завершается эта триада тем же самым, сегодня нам кроме инновационного общества, иного с одним 'н' не дано, просто не дано. Причём, поскольку я человек уже пожилой, я хорошо помню, как в 86-м году нам объясняли, а потом мы объясняли, поскольку были идеологическими бойцами и ездили по разным тюрьмам, магазинам и прочим, уговаривали начинать перестройку с себя. Нам объясняли в 86-м году, что мы не можем не сделать перестройку. Вячеслав [ Глазычев - примечание ред. ] тоже, наверное, помнит, да. Вот просто так. Причём, и к этому относились очень легко, такой разговор был - ну мы не можем не сделать, значит мы сделаем. Через пять лет страны не стало. Если сегодня жанр отношения к этому программному путинскому заявлению, что мы должны сменить сценарий, от инерционно-сырьевого перейти к инновационному, причём, инновации не в смысле технологий, не в смысле экономики, а в смысле социальных инноваций, да ещё к тому же найти мотивы к инновационному поведению каждого человека, вот если мы повторим ошибку 86-го года, то у нас очень серьёзная перспектива обрушится так же, но уже в последний раз. Мне кажется, при том, что Владислав Юрьевич ни в одном тексте он никого не пугает, внимательное чтение заставляет устрашиться. Эффект, противоположный тому, который имел Лев Николаевич Толстой от чтения текстов Леонида Андреева. Помните, он говорил там - он пугает, а мне не страшно. Я могу сказать так по поводу Суркова - он не пугает, но мне страшно, потому что я отлично помню тот рубеж, на котором однажды остановилась и потом развалилась страна. Вот рубежность этого текста, как мне кажется, не до конца осознана даже в самих структурах власти, даже в самих, потому что я часто слышу, бываю на дискуссиях и у депутатов, и у представителей правительства, я не вижу, что эти люди всерьёз воспринимают слово 'инновации', я не вижу этого.

 

Интересные факты:
Загрузка ...











Европейский форум