Как и обещано, скучно не будет
В последних выступлениях лидеров страны - президента Д.Медведева и, от имени В.Путина, вице-премьера И.Шувалова - явно обозначены новые ноты в партитуре под названием 'Россия'. Однако прежде, чем говорить о новизне, надо сказать о том, что эта новизна прорастает из прежнего курса и вполне соответствует его политико-философскому контексту. Это - не другая Россия, а наша Россия.
Хочу, прежде всего, напомнить, что Путин обещал на саммите НАТО в Бухаресте, что с Медведевым Западу скучно не будет. И после берлинской речи нового президента всем стало ясно - точно, не будет. Медведев не смягчил мессидж исторической мюнхенской речи Путина, а, напротив, усилил ее за счет конкретизации. Прозвучало это как: 'Путин вам уже сказал, а теперь еще я добавлю'. В чем состояла эта конкретизация? Во-первых, в том, что предложение об оборонном сотрудничестве прозвучало в направлении конкретной аудитории - европейцев. После мощной критики американской политики в мюнхенской речи Путина, Медведев сказал европейцам, что потенциальная угроза со стороны США направлена на Россию и на Европу одинаково, хотя для одних более, а для других менее завуалировано. Президент предложил вниманию 'старой' Европы простую, в общем-то, мысль, что попытка стать мировым диктатором со стороны США обернется одинаково большими проблемами как для нас, так и для европейцев.
Медведев напрямую призвал Европу искать свою собственную идентичность, что означало в общем контексте речи предложение вырваться из мертвых объятий Америки. Даже подчеркнуто настойчивое напоминание о 'евроатлантическом', а не о 'североатлантическом' регионе наводило на мысль скорее об атлантическом побережье Европы, чем о двух берегах Атлантики. Тут скорее речь шла о 'Большой Европе' Шарля де Голля 'От Атлантики до Урала', чем о суперсоюзе прошлого века - НАТО. Напомню: 'Будущий миропорядок прямо связан с судьбой Европы, всего евроатлантического региона, а значит, и с судьбой всей европейской цивилизации. Убеждён, что проблемы Европы не будут решены до тех пор, пока не будет достигнута её идентичность, органичное единство всех её интегральных частей, включая и Россию'. И даже когда Медведев расширил евроатлантическое пространство 'От Ванкувера до Владивостока', в этом прозвучало только лишь следующее предложение США и Канаде присоединиться к Большой Европе. Фактически, Медведев предложил 'старой Европе' стратегический союз, пообещав вложиться в него всеми ресурсами России - природными, финансовыми и интеллектуальными.
Отсюда логично вытекает предложение заключить Договор о европейской безопасности.
В чем, однако, заключается большой смысл этой речи? Речь идет о подлинном (наступательном) возвращении России в мировую политику. Если мюнхенскую речь Путина можно назвать 'сталинградом' или 'курской дугой', то речь Медведева больше похожа уже на 'берлинскую операцию'. Период сосредоточения (по канцлеру А.М.Горчакову, La Russie se recueille / Россия сосредоточивается) подходит к концу, и Россия властно заявляет свои права на участие в формировании нового миропорядка.
И почти одновременно звучит выступление на петербургском форуме Игоря Шувалова, которое было воспринято как декларация премьерского курса Путина. Почти все комментаторы сошлись в том, что речь идет о либерализации экономики в России. И это на фоне либеральных начинаний президента Медведева (борьба за правосознание во всем его многообразии, от проблем коррупции до подлинной независимости судей).
Как сочленяются эти два, казалось бы, разнонаправленных вектора - ужесточение внешнеполитического курса и либерализация внутри страны? Мне почему-то представляется пружина, которая, разжимаясь внутри страны, создает давление вовне. Однако это метафора. А по существу нынешняя политическая повестка лишь подтверждает тезис о либерально-консервативном курсе, начатом президентом Путиным и продолженном президентом Медведевым.
Помнится, в отношении первого русского либерального консерватора Б.Н.Чичерина автор термина П.Б.Струве писал, что в те периоды, когда власть проводила либеральные реформы, Чичерин занимал позицию либерального консерватора, 'решительно борясь с крайностями либерального и радикального общественного мнения', а в периоды, когда власть упорствовала в реакции, он, напротив, выступал как консервативный либерал, отстаивая в интересах Государства либеральные начала. Чичерин, как и впоследствии сам Струве, понимал непреходящую важность для России как начала свободы, так и начала власти. И наши классики либерального консерватизма оставили потомкам - то есть нам с вами - непреходящий завет, который так был сформулирован (уже в эмиграции) Струве: 'Перед русской общественной мыслью с первых времен ее зарождения стали: 1) проблема освобождения лица и 2) упорядочение государственного властвования, введение его в рамки правомерности и соответствия с потребностями и деланиями населения'. Может, я и не прав, но мне кажется, что Струве еще 90 лет назад точно сформулировал задачу, которую в наше время пытаются решить Путин и Медведев.
Особенностью либерально-консервативного политического поведения является его принципиально тактический характер (ср. у Медведева о защите свободы СМИ: 'Несколько лет назад такая защита требовалась от прямого порабощения СМИ частными компаниями, сейчас - от административного аппарата на разных уровнях'). Доктринеры видят в этом отсутствие четкой позиции, а люди, умудренные опытом, понимают, что речь идет о политическом реализме. Ведь тактический характер политического поведения не исключает, а скорее подразумевает наличие высоких целей и идеалов. Только достижение этих высоких целей и идеалов идет не через уничтожение всего противного, а через преобразование. Либеральный консерватор руководствуется в своей деятельности принципами, с одной стороны, развития, а с другой - сохранения. И всё это под знаком меры и мерности. Ну а целью нынешней политики, сформулированной Путиным и поддержанной Медведевым, является Великая Россия. Во всех смыслах.
И тут можно вернуться к внешней политике, к мюнхенской речи Путина и к берлинской речи Медведева. Вспоминается статья того же Струве с аналогичным названием 'Великая Россия' и характерным подзаголовком 'Из размышлений о проблеме русского могущества'. В этой статье, которая оказала пусть и недостаточное, но немалое влияние на политику России времен Столыпина, был сформулирован политический закон, который к России имеет едва ли не большее отношение, чем к другим странам: 'Для государства его верховный закон гласит: всякое здоровое и сильное, т.е. не только юридически 'самодержавное' или 'суверенное', но и фактически самим собой держащееся, государство (не 'суверенная демократия' ли это? Или у Медведева: 'Я уже неоднократно говорил, что демократия всегда исторична и национальна по своей природе' - А.К.) желает быть могущественным. А быть могущественным - значит обладать непременно 'внешней' мощью: Отсюда явствует, на мой взгляд, как превратна та точка зрения, на которой банальный радикализм объединяется с банальным консерватизмом или, скорее, реакционерством и которая сводится к подчинению вопроса о внешней мощи государства вопросу о так или иначе понимаемом его 'внутреннем благополучии': Оселком и мерилом всей т.н. 'внутренней' политики как правительства, так и партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует т.н. внешнему могуществу государства?'. То есть, 'если всякое здоровое и держащееся самим собой государство желает обладать внешней мощью, то в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки всех жизненных отправлений и сил государства, и в том числе и его 'внутренней политики'.
Почему внешнее могущество для России важнее, чем для многих других государств? Возможно, потому, что на протяжении многих веков Россия привыкла сама распоряжаться своей судьбой, сама добиваться небывалых свершений и сама же совершать страшные ошибки (и сама их исправлять). А ведь у верховного закона, выведенного Струве, есть и обратная сторона: 'из стремления государств к могуществу неизбежно вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности ( de facto ) добычей для государства сильного'. А вот чем-чем, а добычей русский народ никогда не соглашался становиться.
Возвращаясь теперь к выступлению Шувалова, можно вспомнить о том, что русские либеральные консерваторы были, с одной стороны, последовательными защитниками частной собственности, а с другой, сторонниками социального государства. В этих рамках как раз и вырисовывается, с одной стороны, активная роль государства в экономике, а с другой - сокращения доли государства в этой же экономике. То есть, вопрос о собственности и активность государства разведены по разные стороны баррикад, что, в частности, требует от государства радикального повышения эффективности.
И напоследок хотел отметить еще одно место из выступления в Берлине Дмитрия Медведева. То, где он говорит о развитии в России институтов гражданского общества и о том, что до недавнего времени российские неправительственные организации финансировались из-за рубежа, а теперь - из российского бюджета. Этим преследуется еще одна задача, о которой впервые в полный голос заговорили еще сто лет назад веховцы (сборник 'Вехи') и которую едва ли не с первых лет своего правления поставил Владимир Путин: 'нам не достичь ощутимых результатов, если не снять опасений и настороженного отношения людей к государству. Суть многих наших проблем в застарелом недоверии государству, в унаследованной из прошлого (!) подозрительности граждан к государству:' (2-е послание Федеральному собранию). В сборнике 'Вехи' Струве, Булгаков, Франк и другие были более резкими в своих оценках. Так, Струве говорил об отщепенстве от государства интеллигенции (а её вирус оказался заразительным для народа, особенно после 17 года, когда интеллигенция вдохновила как февральскую революцию, так и октябрьский переворот), о её отчуждении от государства и враждебности к нему. Это потом уже он напоминал о том, что интеллигенция приравняла 'государство' к 'начальству' и что в этом сказалась ее рабья психология. Но именно преодоление этого отщепенства еще сто лет назад наши мыслители ставили в качестве важнейшей задачи для России, её верховной власти и народа и, к тому же, ставили в зависимость от решения этой задачи само выживание России как великого и самодержавного, то есть подлинно суверенного государства. (Кстати, одна из важнейших для Медведева тем во внутренней (да и во внешней, как видно из берлинской речи) политике - восстановление здорового правосознания, корнями своими уходит в те же веховские разработки, от статьи в 'Вехах' Б.Кистяковского 'В защиту права' до корпуса работ по праву и правосознанию И.Ильина.) Эта задача стоит перед нами и сейчас, после 'возвращения из холода' (Джон Ле Карре, процитированный Медведевым), из того периода изоляции и самоизоляции, который, по словам Медведева, продлился как раз сто лет, то есть с момента выхода в свет пророческого сборника 'Вехи'.
Таким образом, я хочу сказать, что новый образ России, представленный в последних выступлениях президента Дмитрия Медведева, вице-премьера Игоря Шувалова (от имени Владимира Путина, надо понимать) и других единомышленников, произрастает из либерально-консервативного курса президента Владимира Путина, который, в свою очередь, основывается на более чем столетней традиции русской политической мысли. На наших глазах совершается подлинная контрреволюция, то есть не 'революция наоборот', а отказ от революционности как таковой, как способа мышления и действия. Налаживается связь времен и появляется шанс встать на путь длительного и успешного постепенного развития, без революций и потрясений.
распечатать
