Kreml.org | Незримое отсутствие власти

В последние два месяца мы провели целый ряд встреч по поводу того, что делать с нашим лучшим в мире телевидением. Центральный вопрос нашего исследования заключается в том, в каком соотношении находятся факторы функционирования телевидения и прессы. Прежде всего - традиции редакционной политики в средствах массовой информации в России и политические задачи, которые сегодня ставятся политическим руководством, властями на будущее. То есть, как будет работать система политики в контексте существующей системы информирования, прежде всего - массового информирования. Потому что немассовое информирование имеет много форматов, которые, в сущности, не интересны. Мы этим занимались с апреля, в основном не цифровым способом, а в режиме таких встреч и интервью разной степени глубинности. Сейчас мы подходим к формулированию основных гипотез по поводу дальнейшего движения. И я хотел бы просто поделиться этими ощущениями.

С одной стороны, на уровне стереотипов все более или менее известно. Стереотипы - вещь полезная, потому что все мы их употребляем, просто чтобы сократить аргументацию: невозможно каждый раз аргументировать всякую свою точку зрения. С точки зрения стереотипов у нас существует могучий государственный контроль над средствами массовой информации, что с точки зрения другого стереотипа отвергается категорически. И оба мнения имеют известные основания, поскольку существует довольно сильный, реальный и институционализированный консенсус на уровне собственника, на уровне руководства телевизионных, прежде всего федеральных телеканалов и политического руководства страны.

Это восходит к истории, с одной стороны, всем известной, но которая постоянно не учитывается. В частности, то обстоятельство, что российские СМИ фактически со дня образования России функционировали преимущественно как перепрограммированные советские СМИ в сильно пропагандистском режиме. Дальнейшее привело к срастанию политического руководства и медиаруководства. Некоторые из присутствующих помнят самые золотые времена этого срастания, между 96-м и 2000 годом, когда нельзя было отличить в принципе: с одной стороны, Кремлем управляли журналисты, а с другой стороны, другие журналисты с ними боролись, управляя собственностью не всегда понятного происхождения.

Но историческим подходом, я думаю, не стоит злоупотреблять, потому что фактом является более интересная вещь, а именно некоторый сложившийся раскол, с одной точки зрения, а с другой точки зрения - разнообразие, плюрализм в средствах массовой информации. Мы называем это ножницами информационных повесток дня: прежде всего, телевизионной и прессы. Данную ситуацию можно описывать так: те, кому не нравится пошлое телевидение, могут читать утонченную прессу, им никто не мешает. А если не нравится читать по-русски, могут читать на иностранном, тоже пожалуйста, сегодня можно читать любые мировые газеты в день их издания.

Можно сказать, что возникла некоторая несопоставимость информационных повесток дня, которые представлены, с одной стороны, телевидением, с другой - прессой. Есть еще один важный момент, который надо учитывать - что телевидение зависимо, как правило, от прессы в формировании повестки дня, и прежде всего комментарийно зависимо, оно не производит, как правило, каких-то собственных позиций, оценок и интерпретаций. То есть телевидение, во всяком случае российское, всегда зависело от прессы. Оно и сейчас зависит, но эта зависимость выражается в виде селекции. То есть телевидение подвергает жесткой селекции информационную повестку прессы, настолько жесткой, что иногда отсеивается до 90% тем и проблем. А с другой стороны, на их место телевидение прибавляет, как правило, протокольную информацию, то есть новости, прежде всего президентской активности и следующих за ним первых лиц государства, в последнее время - партийной активности.

Здесь опять-таки есть свой резон. Он сложился в течение первого президентства Путина, когда Путин был, в сущности, единственным, что могло предложить интересного государство насчет себя, в условиях абсолютного раскола того общества. Как все помнят, консенсуса не было почти ни по какому вопросу, Путин был единственным 'предложением'. И вот это 'предложение' превратилось дальше в основной носитель сведений о решениях власти, потому что только Путин, с точки зрения населения, заслуживающим доверия образом мог объяснять, интерпретировать эти решения. Информационный ряд того, что делает президент Путин, являлся очень удобным снятием ответственности со всех остальных лиц, которые могли ничего не делать, присваивая себе аналогичный авторитет и аналогичную непогрешимость.

Президент Путин действовал в обычном информационном ряду: вот он пошел, посетил, сказал, сделал, встретился - за исключением специальных форматов типа больших пресс-конференций. И этот протокольный информационный президентский ряд превратился вообще в каркас новостей, в каркас информационного телевизионного ряда. И теперь, наложенный на президента Медведева, он выглядит довольно смешно. Как ни странно, даже самые блестящие путинские форматы выглядят вторичными для президента Медведева, потому что у него другая стилистика, другая манера вести себя и разговаривать, он не мастер хлесткой реплики и, видимо, никогда им не будет. Поэтому происходит дополнительная, "негативная сравнительность", диктуемая этим информационным рядом: в форматах Путина Медведев выглядит невыигрышно, но в то же время не может действовать естественным для себя образом. Все это имеет свои ограничения, но я беру сейчас существенные вещи.

В прежнем информационном ряду (все знают проблемы, которые решала правящая команда в предыдущие восемь лет и, в общем, решила), было бессмысленно включать дополнительных игроков в информационное пространство. Для них там просто не было места, с одной стороны, а с другой стороны, задача их могла состоять только в перехвате той же позиции, которая уже занята путинской командой. Новая политика нуждается в инклюзивности, во включении новых общественных групп, в определенной ротации этих включений, потому что на первый план будут выходить временные, ситуативные большинства. И здесь жесткость прежней обоймы работает против условий самой политики, затрудняя выражение интересов, обсуждения этих разных интересов и заключения каких-то соглашений, сделок, коалиций, как говорят некоторые.

Это имеет так много примеров, что бессмысленно их приводить. Один из последних - например, история, когда РЖД создало проблему с профсоюзами на 'пустом месте', отказываясь обсуждать с ними эту проблему и одновременно пытаясь сдержать информацию об этом обстоятельстве, доведя ситуацию до какого-то нерегулируемого конфликта. Таких вещей будет все больше.

Поэтому сегодня все высокие достоинства нашего телевидения являются достоинствами, с одной точки зрения, и недостатками, с другой. И они будут в нарастающей степени тормозить проведение новой политики. Причем, я сейчас не рассматриваю варианты ее корректировок, которые тоже, видимо, будут. В ходе наших разговоров с действующими лицами, особенно - телевидения, вырисовалась довольно устойчивая вилка двух сценариев. Базовым является консервативный: подождите, лет через пять все изменится. Интернет неудержимо срастается с телевидением, нынешний режим временный, поэтому надо просто дождаться. Да, есть проблемы с контентом, есть проблемы с кадрами. Да, там, где, как говорят, государство управляет телевидением, на самом деле управляют мельчайшие существа, число которых к тому же растет, и это является обычным результатом перемешивания государственных и негосударственных корпораций. Возникает путаница сигналов с разных сторон. Да, это все неприятно, но, в конце концов, это можно ручным способом как-то корректировать. Но все равно через пять лет все изменится.

Самое интересное, что власть в России, практически единственная в Европе из не постсоветских (я сейчас не хочу рассматривать постсоветские государства), не производит собственного контента. В рамках сложившегося в конце 90-х - начале 2000-х годов консенсуса она как бы передоверила все в отношении себя руководству, прежде всего, федеральных телеканалов. Даже в элементарном смысле разного рода релизной активности, производства сюжетов и так далее - все это передоверено. А дальше они в меру своего разумения и своего понимания границ консенсуса, разумеется, в постоянном диалоге с представителями власти формируют этот ряд, иногда оживляя его. Это тоже иногда производит странное впечатление. Это ненормально. Конкуренция в значительной степени все больше идет за контент и внутри производства контента.

Власть, как ни странно, сегодня на этом рынке не присутствует, она не производит контент, и, судя по всему, рассчитывает на то, что контент, произведенный Путиным, просто сохраняется в качестве неприкосновенного золотого запаса, и будет работать теперь и приносить проценты на протяжении следующих медийных поколений. Это не соответствует действительности.

Постановка вопроса о том, что власть должна производить свой контент, натыкается на прямые возражения: 'нет, извините, мы так не договаривались: поскольку мы не делаем ничего того, что делать нельзя, то все остальное делаем мы и только мы'. Это очень интересный элемент консенсуса, причем его острота нарастает уже сейчас и будет нарастать. Это разновидность свободы в ее русском современном понимании: 'поскольку мы понимаем, что вы понимаете, что вы имеете в виду, и мы действуем так, как вы, наверное, хотите, ну вы уточняете по ходу дела, что именно нужно, то все остальное, уж извините, решаем мы сами'.

Это потенциально превращает российские медиа в их нынешнем виде в какую-то значительно более автономную корпорацию, чем в 90-е годы. Но при этом отнюдь не в корпорацию гражданского общества, а просто в некоего самостоятельного игрока, который в любой момент может стать политическим, по собственному усмотрению. Как и многие, кстати, латентные игроки дожидаются этого момента, но опять-таки отнюдь не в профессиональном качестве. Поэтому возможен радикальный вариант, но в чем он состоит, трудно сказать. Видимо, это связано с недостаточным пониманием тех политических целей, которые заявлены, и той конфликтности, которую неизбежно порождает данная ситуация.

Конечно, существующая система, новое лидерство, которое складывается вокруг союза двух человек, по понятной причине каждую из этих проблем принципиально усложняет и создает некую склонность отсылать в качестве объяснения к предыдущей эпохе: 'Ну, так же раньше работало, наверное, будет работать и теперь'. Безусловно, для меня более близки позитивные стороны этой системы, потому что в ее складывании участвовали, в том числе, и мы. Это, конечно, стабилизация государства, то есть консенсус в принципе по поводу существования государства. Даже по поводу его названия десять лет назад у нас не было консенсуса, по поводу его основ и планов его движения. Это вполне либеральное по сути своей, программирующее курс руководство и избирательная предсказуемость.

Причем, я под избирательной предсказуемостью понимаю в данном случае не то, что всегда известно, кто победит на выборах, это не так, а то, что известно, кто точно не победит на выборах. То есть, в принципе, категорически исключена возможность прихода к власти группы лиц, партии или движения, которые придут с целью изменить на другой день после этого основы конституционного строя и установить тот или иной вид другого порядка, авторитарного или какого-либо иного. Это важное достижение. И важное достижение в условиях, когда мировые СМИ превращаются в инструменты силовой активности. Я подчеркиваю, это уже официальная позиция в объяснениях западных политиков формул силовой активности. Нас, например, постоянно пичкают концепцией 'мягкой силы', ставя в центр ее в первую очередь медиаинституты. И мы видим результаты этой активности, крайне сомнительные - я имею в виду такие "результаты", как исламский фундаментализм, Ирак, немногим лучше, на мой взгляд, и Украина, и Грузия.

Очень важным признаком устойчивости нашего медиарежима являются примеры Украины и Грузии. В этих странах изменения происходили под лозунгом слома медиарежима, все действия, которые осуществлялись в этой сфере по формированию редакционной политики, прекратились на другой день. Но уже через пару месяцев восстановилась система баланса, она основана на несколько иных, чем у нас, условиях - на предельной маргинализации СМИ, которые вообще теперь не влияют на политический процесс. Они отделены от политического процесса, и в этом смысле их редакционная политика вообще теряет какое-либо значение. Кроме того, там сильнее используются инструменты перекупки, на разных уровнях: отдельных журналистов, групп журналистов и целых каналов. Она идет постоянно, если посмотреть по Украине, это очень веселая деятельность и обычно тесно привязана к политическим интересам. Медиа там вышли на другой уровень своеобразного консенсуса, они входят в консенсус тамошнего статус-кво как незначимое целое или малозначимое целое.

Мы категорически не хотим вмешиваться в профессиональный спор в этой среде, потому что сейчас разрабатывается много проектов, в том числе интересных, и в сфере печати, Интернета, телевидения. Но мы хотим обратить внимание на то, что необходима смена контекста формирования редакционной политики и, если угодно, режима формирования редакционной политики в федеральных СМИ, прежде всего, на телевидении. Необходима достройка его собственным производством контента властей. Не власти, а властей, которых, как известно, не менее трех. Видимо, нужна другая система коммуникаций, восстановление системы коммуникаций власти.

Сегодня средства массовой информации в России не являются источником релевантной информации для самой власти, она не может получить из них адекватных сведений, это тоже серьезная проблема, и эта проблема нарастает. Она очень важна для такой гигантской страны, как Россия, с такими пестрыми землями, которые имеют свои траектории. Она нарастает сейчас, в период изменений, зачастую случаются непонимания, а иногда и ложная трактовка деятельности внутри самой власти, курса власти. Это будет, судя по всему, нарастать и превращаться в самостоятельный источник шумов и дисфункций внутри нашей политики. Вот такая довольно абстрактная философия.

***

Возникло парадоксальное явление: с одной стороны, на телевидении, видимо, по остаточному принципу осталось несколько ток-шоу, а с другой стороны, существует определенная селекция допуска на эти ток-шоу, и этот барьер даже уплотняется. То есть, остались заведомо популистские форматы, в которых можно только кричать, совершенно без какого-либо катарсиса. А, с другой стороны, понятно, что если на этот популистский формат наложить реальную группу популистских политиков, то они могут довольно серьезно встряхнуть массовую аудиторию всей страны. И поэтому начинает подниматься барьер допуска на эти ток-шоу, и здесь возникает замкнутый круг. В то же время форматов типа программы 'Что делать', собственно, нет, и для них нет места. Потому что не очень понятно, а к чему это, к какой политике это вяжется. То есть непонятность вообще самого явления спокойного обсуждения чего-либо.

Я хочу сказать, что не всегда это связано с недостатками власти. Например, о взглядах Михаила Ходорковского мы ведь тоже узнали, у него, как оказалось, развернутая система политических взглядов на устройство государства и так далее. Но мы о них узнали уже только после того, как он был арестован. До этого обсуждение этих взглядов отсутствовало в публичном пространстве, и он не выступал со своими достаточно спорными позициями по поводу того, как должно выглядеть государство.

То есть, дефицит дебатов - это уже некое устойчивое свойство, причем, с моей точки зрения, которую не хочу сейчас навязывать, давнее, существующее порядка двадцати лет. Именно дебатов, то есть дискуссий, внутри которых участники в дальнейшем несут за занятые позиции ответственность: репутационную, карьерно-политическую и иную. Ты можешь нести все что угодно, но с какого-то момента эта возможность нести ограничивается. Но что касается работы, мы формулируем только какие-то подходы, потому что один из наших выводов - это то, что необходимы серьезные исследования этой ситуации, более серьезные, чем можно провести таким пилотным образом, в том числе в рамках описанных здесь технологий.