Об Александре Исаевиче Солженицыне
Как всегда, когда уходят такие люди, хочется в это не верить. Но этот человек прожил такую интенсивную, такую наполненную жизнь, что, в общем, надо удивляться, что он так долго жил. Для меня лично он существует как автор трех книг. 'Один день Ивана Денисовича' я прочитал еще в Советском Союзе, у меня до сих пор эта книжка есть, изданная еще тогда, в 62-м году. Это была для меня шоковая книга, она с тех пор присутствует в моем сознании, в моем мире, и, видимо, уже навсегда.
Вторая книга - это та же тема, знаменитый роман или художественное исследование, за которое он получил Нобелевскую премию, это 'Архипелаг ГУЛАГ'. Эта вещь какая-то особая, он написал и издал ее в 1974-м году, но она прошла мимо нас, мимо нас всех. Я не знаю, получится ли так, что эта книга будет прочтена вообще и вернется ли она, попадет ли она в мыслительное, душевное пространство страны. У меня случилось так, что я знал о ней еще в советское время, но она не попалась мне тогда в руки. Хотя я читал разную запрещенную литературу, но именно 'ГУЛАГ' не читал. Я прочитал 'Архипелаг ГУЛАГ' только когда его напечатали в 'Новом мире'. По-моему, это был 90 или 91 год. И я помню, что после прочтения этой книги было ощущение, что невозможно ходить по земле. Потому что всякий, кто ее откроет и начнет читать, просто почувствует физически, что мы ходим по костям. Хотя арифметика здесь бессмысленна, не важно, сколько убито, один или сто миллионов, но на самом деле ощущение было совершенно переворачивающее. И я даже думал, что если бы мы все прочитали эту книгу, как бы мы стали относиться друг к другу, к стране, к прошлому, к будущему. Я не знаю, видимо, не случилось этого, и мне трудно представить, как 'ГУЛАГ' может вернуться снова сюда, и может ли он произвести то действие, которое он произвел на мировую общественность. Хотя это смешное слово - 'мировая общественность', но, тем не менее, Нобелевскую премию давали люди, которые читали эту книгу, и, видимо, они что-то чувствовали по поводу нас, по поводу нашей страны, если сочли возможным и правильным такую премию ему присудить.
И третья книга - это его пророчество, предсказание и даже прогноз, почти научный, - это книга 'Как нам обустроить Россию', которую он издал в июле 90-го года. Фактически он предсказал разрушение Советского Союза и возникновение новой России. Я тогда был в США, работал там преподавателем, даже лекции об этом читал. Я был тогда потрясен таким предсказанием, и через год оно сбылось. Солженицын начинает книгу, если помните, что 'час коммунизма уже пробил, империя готова рухнуть, и чтобы она не придавила нас своими обломками, мы должны подумать о том, как нам обустроить будущую Россию', уже не СССР, а именно Россию. И все эти слова, которые он сказал, все предложения, которые он выдвинул, вплоть до создания Общественной палаты, так или иначе, воплощаются в жизнь. Единственное, он страстный противник партийности вообще, то есть, в традиции русских консерваторов он очень критично относится к самой идее политической жизни, организованной на основе партий. В этом смысле я не могу разделять его подход. Но я понимаю мотивы, поскольку очень хорошо знаю традицию русской политической философии, и он сам не скрывает, что он опирается на идеи Ивана Ильина.
Так что из всего огромного наследия Солженицына, три такие камешка, три оплота, три точки, в которых для меня Солженицын максимально важен, интересен, вечен. Хотя остаются непрочитанными такие вещи, как вся эпопея 'Красное колесо', я думаю, что доберусь когда-нибудь. Потому что это очень важная веха - как раз февраль, эпицентр русской истории двадцатого века, не Октябрьская, а именно Февральская революция, потому что там все сломалось. И Солженицын это понял. Потом есть замечательное исследование '200 лет вместе', где взята и профессионально обработана острейшая тема, очень честная книга получилась. И какие бы превосходные степени ни употреблять, все было бы к месту, с одной поправкой, он сам как-то не напрашивается на такие вещи, на суперлативы, потому что он очень простой человек внешне. Мне кажется, у него была эта мера, и было это чувство - он понимал, кто он такой. И вместе с тем он оставался достаточно простым и нормальным человеком в этом смысле. Знаете, от него это исходило. Я бы сказал даже, что всякий по-настоящему великий человек действительно такой и должен быть.
Можно сказать традиционными словами: потеря огромная. Безусловно, у него было еще что сказать, и было что написать о нас, о России, о мире. Задача ведь не в том, чтобы скорбеть и чувствовать себя осиротевшими. То, что делал Солженицын, он делал в расчете на то, что это примется, как зерно в почве. Мне кажется, что он очень ждал ответа на все свои вещи. Так что с нашей стороны было бы, наверное, самым правильным использовать - это грубое слово, но тем не менее - использовать всего Солженицына, все, что он сказал, сделал, написал, как стимул, как вызов, который требует ответа, продолжения, дальнейшей работы.
И очень важно, чтобы он не разделил судьбу еще одного нашего очень крупного, во многом тоже великого и значительного русского человека XX века, философа, писателя, человека острого, разностороннего - я имею в виду Александра Александровича Зиновьева. Создается впечатление, когда смотришь по нашим культурным нишам - есть кучка энтузиастов, которые что-то делают, но в целом как будто и не было человека. И это очень печально, что такие усилия мысли, такие личностные подвиги уходят в какую-то прорву, и никак не отзываются в русской культурной, духовной почве. Мне кажется, что было бы плохо, если так случится. Потому что я помню, что Солженицын как политик потерпел крах, это было совершенно постыдное зрелище, кажется, в 94-м году. После того, как он приехал, он выступал в Государственной Думе, само по себе беспрецедентное событие. Представьте себе, кто еще мог выступать в высшем законодательном органе России, новой демократической России. Я помню унылую атмосферу, полупустой зал, наполненный неизвестно кем, тогда в Думе господствовали по большей части коммунисты и Жириновский, и слова Солженицына отскакивали, как об стенку горох или даже хуже. И человека, который, может быть, всю жизнь ждал этого момента, чтобы обратиться к российским законодателям, а увидел эти странные лица.
Так получилось, что я видел Солженицына четырнадцать лет назад, я встречал его на Ярославском вокзале Москвы. Он ведь возвращался в Россию с востока, прилетел во Владивосток из Америки и потом на поезде проехал через всю страну. На вокзале был небольшой импровизированный митинг. Я видел Солженицына на расстоянии 20, 30 метров, я стоял в толпе. И последнее, что у меня в памяти - живой Солженицын.
распечатать
