Rambler's Top100 Service

План спасает рынок

Директор Русского института, Председатель консультативного совета Управляющей компании номер 1
6 мая 2009

В шесть вечера после войны *

Пётр Авен заявил на днях: во время войны либеральная экономика не работает. Журналист переспросил: кризис - это война? Да, подтвердил Авен, это война.

Бытует лубочный миф, будто в кризисный момент общество может растолкать своего 'ночного сторожа' и перепоручить ему заботы о просевшей собственности со всеми проблемами в нагрузку. А когда всё закончится, государство скромно сдаст полномочия и удалится восвояси. И снова станет всё как встарь. Много ли вы знаете таких войн? Много ли таких государств?

Историкам известно, что именно война нажимает на спусковой крючок новизны. Кризис - мощный генератор институтов, стандартов, инструментов. И в первое мирное утро выясняется: многие из новаций не спешат демобилизоваться. Больше того, именно те, что остались, и определяют лицо нового мира. Это касается не только систем вооружений, но и систем управления - таких, как PERT ( Program Evaluation and Review Technique ), и новых институтов - таких, как РЭНД и ЦРУ. Война - время стратегов, в подлинном (греческом) смысле слова.

Но не только институты, не только стандарты - рождаются новые ценности, смыслы, герои. И это не гимн милитаризму. Сказал же Пушкин: 'Есть упоение в бою!'

Какие перемены несёт нынешний кризис? Каким будет лицо нового мира 'в шесть часов вечера после войны'? Кризис приоткрывает возможность судить без гнева и пристрастия о том, что ещё вчера вовсе не подлежало именованию.

 

Верните функцию быку

 

Вот стандартная логика кризиса.

Один из институтов общества оказывается неспособен справиться с новым качеством и масштабом проблем. Тогда другой начинает его страховать, подменять, протезировать. Оплошавший институт отводится в тыловой госпиталь - на модернизацию, обновление институциональных стандартов деятельности, создание новых её инструментов взамен тех, что не сработали.

Когда кризис проходит, обновлённому институту целесообразно вернуть его функции - по известному анекдоту про быка, у которого получается лучше. После чего он резко стартует, уходит в отрыв, и вскоре выясняется, что новый темп перемен предъявляет трудновыполнимые требования уже к старому институту-спасителю. Цикл воспроизводится.

Либо, в случае неудачи реформ, временное институциональное замещение закрепляется как постоянная патология общества, что ведёт к более глубокому кризису.

 

Государство последних надежд

 

Нащупаем каркас этой логики в теле проблемы, которая, казалось бы, у всех перед носом: безотлагательный перезапуск 'системообразующих' предприятий, остановившихся по причине отсутствия денег.

Почти все 'дойные коровы' из номенклатурного стратегического списка ныне в долгах как в шелках. Сначала набрали кредитов на Западе - там легко бралось. В последнее время, когда стало припекать, кинулись к банкам отечественным, аврально назанимали у них. Теперь последним источником финансовых надежд оказалось государство. Поочерёдно оно примеряет одежды коммерческого банка, инвестиционного комитета, управляющей компании фонда private equity. В этом контексте, кстати, новой гранью оборачивается другой нестареющий миф - о первородной порочности государства как инвестора.

Картина у всех тем же маслом. Просел спрос, предприятие не может продать то, что производит, работает на склад; ему не хватает выручки, чтобы купить сырьё, материалы, условия производства, и в силу этого оно обречено остановиться. Вслед за ним, как трамваи на линии, останавливаются поставщики, для которых оно выступало узлом спроса на их продукцию и услуги. Паралич распространяется по всей длинной цепочке поставщиков и потребителей: от тех, кто присваивает вещество и энергию непосредственно из природных ресурсов - до производителей товаров конечного спроса: пищи, одежды, жилья, тепла и света, транспортных услуг:

 

Три спасения 'реального сектора'

 

Собственно, пока кризисными менеджерами государства было выдвинуто три идеи спасения 'реального сектора'. Первая уже испустила дух, вторая под капельницей, третья ещё трепыхается.

Первая - раздать деньги из стабфонда банкам с поручением интенсивнее кредитовать 'реальный сектор'. Но банки - такие же предприятия на грани остановки, как и все прочие жертвы кризиса. К ним на вход перестаёт поступать 'сырьё и энергия' в виде платежей по ранее выданным кредитам. А на выходе рухнул спрос на их продукт: банки вынуждены предлагать новые кредиты на таких условиях, что никто их не в силах взять. И здесь от них мало что зависит: деятельность банков определяется жёсткими процедурами, которые не предусматривают антикризисную раздачу денег. Процентные ставки тоже устанавливаются не произвольно, а на основе ставки рефинансирования Центробанка и с учётом растущих рисков невозврата, которые они считают, как учили. Наивно ждать, что они кинутся помогать другим вместо того, чтобы решать свои нарастающие проблемы.

Вторая идея - целенаправленно оказать государственную поддержку системообразующим предприятиям из стратегического списка. Но едва начав копаться   в их проблемах, министерские антикризисные штабы и стабилизационные комиссии безнадёжно вязнут в непрояснённых отношениях собственности. Ведущий выколдовывает маршрут между интересами закулисных стейкхолдеров и оффшорных бенефициаров, уворачиваясь от неполиткорректного вопроса: чьё? Тем временем разбирательство с бедами производства вскрывает сюжет по Борхесу: сад расходящихся тропок к поставщикам-потребителям, оказавшимся на мели. Державный формат 'слушали-постановили' тут уместен как носорог в часовой мастерской.

Отсюда вырастает третья, самая продвинутая антикризисная идея: не вникая (как всегда) в содержание, единым махом оживить все производственные цепочки, спонсируя падающий конечный спрос или подкрепляя его государственными закупками.

 

На светофоре конечного спроса

 

Представим идеальную картину, о которой производители, казалось бы, могут только мечтать: государство ухитряется заместить своими закупками весь конечный спрос на 100%. Скупает все пищевые продукты, одежду и обувь - и дарит обедневшим покупателям. Возрождённые шинные заводы продают всю резину министерству энергетики, во дворе которого чиновники заботливо раздают её водителям:

Приведёт ли это к желаемому эффекту? Увы. Трансакционные издержки имеющихся институтов обмена сожрут бюджет без остатка.

Существует известный всем водителям 'эффект светофорной очереди'. Если светофор спроса переключился на красный, останавливается не только конечный производитель, но и вся цепочка поставщиков. В момент, когда загорается зелёный, было бы идеально, если бы все водители тронулись как один. В реальности же возникает растяжка очереди: почти все ориентируются не на светофор, а на багажник впереди стоящего авто, кто-то из водителей зазевался, кто-то рванул чересчур, но налетел на тормозящего спереди... Растяжка приводит к тому, что на зелёный реально успевает проехать машин в несколько раз меньше, чем если бы они были вагончиками одного поезда.

Хуже того: чем дольше горел до этого красный, тем тяжелее эффект растяжки. Кто-то из водителей ушёл за куревом, кто-то в отчаянии хлопнул дверью и удалился. У одного спустила шина, другой заснул за рулём. Пробка ежечасно усугубляет проблему: ведь предприятия, перестав производить, продолжают работать на холостых оборотах, проедая кредиты. И вот уже у отдельных водителей закончился запас горючего, потому что зимой работает печка, а летом - кондиционер. Приходится растаскивать всю омертвевшую цепочку тягачом.

Что с того, что мне выдали казённые деньги на покупку комплектующих? Их производитель уже отключил конвейер и отправил рабочих в отхожие промыслы. Для перезапуска остановившегося предприятия нужно на деле прокредитовать не только его, но и каждую из фирм по всей цепочке его поставщиков-потребителей, не дожидаясь, пока по ней до морковкина заговенья будет ползти сигнал конечного спроса.

Притом каждому её звену, чтобы реанимироваться после остановки, потребуется оборотных средств куда больше, чем в ситуации нормального производственного цикла. Крестьянину весной нужен кредит, чтобы купить зерно и посеять. Но если весна упущена, он попадает в катастрофическое положение. И на следующий год либо его уже нет, либо придётся платить впятеро: за разорение, за падёж поголовья, прохудившийся элеватор, ржавеющую технику и разбежавшихся работников:

Новое изобретение аппаратного разума, вложенное в уста доверчивого руководства, - 'спасаем тружеников, не спасаем собственников'. Это те же щи, только жиже. Что купит спасённый труженик на пособие? Недорогой отечественный товар сносного качества? Но его производители уже заглохли в финансовой пробке. Стало быть, в итоге казне придётся спонсировать не только отечественный спрос, но и импортное предложение.

Подлинное спасение в том, чтобы тружеников сделать собственниками. Похоже, пока это алгебра. Вернёмся к арифметике.

 

Тянуть за цепь, чтоб вытащить звено

 

Медленно, недопустимо медленно до федеральных, отраслевых, региональных спасателей доходит, что именно должно быть подлинным предметом их усилий. Работать надо не с остановившимся предприятием, не с выхваченным звеном, а со всей цепью (точнее - сетью) его поставщиков и потребителей - от исходных природных ресурсов и до конечного спроса. Эту целостность, подлежащую проектному перезапуску, назовём проектной группой предприятий. Она и является - по факту - подлинным хозяйствующим субъектом в постиндустриальной экономике. Смена субъекта произошла не вчера, кризис лишь тычет нас носом в новую реальность, как слепых котят. Нужно учиться определять границы групп, следить за их жизненным циклом, выделять проблемные узлы...

И хотя в каждую проектную группу может попасть одна или даже несколько крупных фирм из 'стратегического списка', в основном она будет состоять из малых и средних предприятий. Никому из них в кризисе не выжить в одиночку.

В чём состоит главный выигрыш при управлении проектными группами? Он фундаментален, а в кризисе - спасителен.

Цепочка предприятий стартует на зелёный сигнал спроса как единый поезд, между звеньями которого - полужёсткая сцепка. Во-первых, сразу отпадает потребность в деньгах для взаиморасчётов внутри проектной группы на всём протяжении реализации проекта. В этой функции их с успехом замещают немонетарные расчётные инструменты и технологии многостороннего клиринга (речь об этом впереди). Классические деньги возникают только в конце, когда произведённые продукты проданы конечным потребителям на рынке. На старте проекта предприятия группы инвестируют в него натуральные ресурсы (как материальные, так и 'невидимые') и производственные фонды, но по итогам проекта получают возмещение издержек и прибыль в привычной денежной форме. После чего в принципе каждый из участников группы волен её покинуть. Объём пускового кредита, таким образом, снижается в разы, десятки, может быть, сотни раз - до размеров фонда заработной платы плюс объёма внешних закупок у поставщиков, по разным причинам не попадающих в контур группы.

Во-вторых, снимаются трансакционые издержки инерции рыночного обмена (эффект 'светофорной очереди'), весь цикл перезапуска остановившихся производств оптимизируется и резко ускоряется.

 

Казаки, большевики и штрейкбрейхеры

 

Как это сделать?

Только стоп - это, похоже, не наш, не русский вопрос. Начинает казаться, что наш теперь и звучит по-иному: что делать, чтоб ничего не делать?

Можно ли в качестве реформ - собирать деньги и складывать в казну? А в качестве борьбы с кризисом - раздавать деньги из казны?

Отчего ж:

Но теперь уже очевидно: в условиях кредитного коллапса 'реальный сектор' не может рассчитывать ни на внешние инвестиции, ни на поддержку бюджета. Финансовые закрома оказались на поверку скудными. Да и те средства, что уже выделены, не доходят до предприятий, застревая в финансовой системе. За исключением узкого круга оборонных заводов, которым, надеемся, будут привозить нал в коробках из-под ксероксов, остальным приходится рассчитывать только на себя.

По факту задача спасения производства 'делегируется' регионам, падает на головы субъектов федерации и муниципалитетов.

В России много живучих предприятий, способных производить пищу, одежду, экономичное жильё - продукцию, пользующуюся спросом при любом кризисе, в любых обстоятельствах, хоть как-то совместимых с жизнью. Тем более, когда освобождаются ниши, до этого оккупированные импортом. Но сегодня такие предприятия встают из-за банального отсутствия оборотных средств на закупку энергии, сырья, комплектующих материалов.

Парадокс в том, что и сырьё, и энергия, и производственные фонды, и прочие натуральные ингредиенты, которые нужны для бесперебойного функционирования производственных цепочек, в стране имеются. Для производства и распределения всего достаточно. Бастует система обмена.

Послераспадные годы она у нас вообще-то была - как бы помягче выразиться - на аутсорсинге. Не только Чубайс сулил новый ГОЭЛРО на заёмные, но и мануфактура братьев Колупаевых заполошно рвалась на АйПиО в Лондон, и бабуся в шкатулке у лампадки хоронила ин-год-ви-траст.

Но вот зарубежные менялы умчались разруливать заморские проблемы, а отечественные устроили 'итальянскую забастовку': работаем по правилам Минфина.

И покуда эта стачка не понудила нас к новым выборам между казаками и большевиками, не пора ли позаботиться о штрейкбрейхерах?

 

Бухгалтер должен сидеть в бухгалтерии

 

Хозяйственная деятельность человека порождает институты производства, распределения и обмена и протекает в их границах.

Римляне говорили: navigare necesse est - мореплавание необходимо. Но трижды необходимо производство, дающее человеку пищу, одежду и кров, орудия труда и обороны, физически доставляющее их к потребителю. Из тройки 'производство - распределение - обмен' первое подлежит безусловной защите в периоды кризисов, ибо его подрыв влечёт голод и разруху. Когда же кризис наносит удар по системам обмена, в качестве временного компенсационного механизма включается распределение - и наоборот. Но долго узурпировать чужую функцию нельзя, это чревато социальным уродством.

Советское общество рвануло вперёд потому, что впервые в мире создало современные институты распределения. Высшим его достижением стала победа в космической гонке. Но система распределительных отношений базируется на фундаменте информационных технологий. Когда в начале 60-х в США появилось новое поколение инструментов управления регламентацией - таких как Systems & Procedures и Configuration Management, - мы стали безнадёжно отставать. И уже к концу десятилетия американское общество, оставаясь в принципе рыночным, было по масштабам и качеству хозяйственной регламентации на порядки величин более плановым, чем советское.

Тут-то и вскрылось роковое обстоятельство: система обменных отношений была в советском обществе нежизнеспособной. Мало того, что её слабость унаследована от царской России - институты обмена ещё и попали под идеологическое подозрение как порождающие капиталистическое шкурничество, глубоко чуждое справедливому строю. Но попытки заместить сетевые структуры обмена госплановской иерархической раздачей были обречены.

Едва ли не худшего уродца произвели на свет российские 90-е. Система распределительных институтов не просто развалилась, а целенаправленно изничтожалась как питательная среда гидры тоталитаризма. Адепты рыночного обмена принесли с собой во власть мечту о деньгах, которые в стерильном биржевом обороте невидимо производят сами себя и потому не пахнут. Но Веспасиан, внюхайся он в наш бюджет, сразу учуял бы тяжёлый запах углеводородов.

Ныне антикризисные менеджеры государства спохватились, вдруг обнаружив фатальное отсутствие 'механизмов реализации решений'. Но именно эту роль призваны играть институты, инструменты и стандарты управленческой распределительной регламентации. Всё, что хотят и умеют делать наши макромонетчики, - манипулирование налогами, учетными ставками и проч. - лежит в сфере обмена. А государство со всеми его 'механизмами' обитает в сфере распределения. У нас её было упразднили революционно - теперь же есть невидимая рука! Но обмен никогда не соприкасается с производством непосредственно, только через посредничество институтов распределения. Вот финансисты и теребят ручки виртуальных регуляторов, которые в 'реальном секторе' ни к чему особо не приделаны.

Не зря в совъязе было выражение 'хозяйственный механизм'. Реальному хозяйству нужны механизаторы. И как сказал бы капитан Жеглов, бухгалтер должен сидеть в бухгалтерии.

 

В обкоме партии Единая Россия

 

Так что делать, если федеральный центр продолжит ничего не делать? (А спрашивать будет, как обещано, по всей строгости?)

В чрезвычайных обстоятельствах будут востребованы непопулярные меры. Ну не умирать же, в самом деле, от голода и холода в томительном ожидании, что кризис на Западе рассосётся, из-за границы десантируются блудные инвесторы, а наша нефть вздорожает пуще прежнего? Ведь все натуральные ингредиенты для производства еды и тепла - в наличии, более того - под рукой. Выход для региональных хозяйственников очевиден, хотя в нём мало радости. Их практичный здравый смысл всё равно двинется вдоль цепочек поставщиков-потребителей.

Берём сетевой график производственных переделов, который заканчивается сборкой-сваркой-синтезом того, что можно съесть или продать за валюту. Движемся по нему в обратном направлении от конечного продукта, пока не доходим до всех видов нужных производственных фондов, сырья и комплектующих изделий, которые в регионе имеются в натуре. Собираем их собственников в обкоме ЕР и строго говорим, что - в силу революционной целесообразности и для их же блага - они вкупе с ресурсами объединяются в проектный предпринимательский колхоз. Причём работа начинается немедленно, а справедливая плата поступит потом, по завершении проекта, когда его продукт попадёт на потребительский рынок. На всём же протяжении проекта его участники будут получать только оклад согласно штатному расписанию, а между собой обмениваться в натуральных показателях. Поэтому потребность в кредитах сразу падает в десятки, а то и сотни раз.

В таком, и только таком раскладе денег Стабфонда и впрямь может хватить.

 

Осталось понять главное: при каких же условиях этот путь ведёт вперёд, в постиндустриальную экономику, а не назад, к переизданию продразвёрстки и планового волюнтаризма? Речь идёт об инвестиционных институтах, инструментах и стандартах управления перезапуском производства в условиях кредитного паралича.

 

Планово-рыночное производство ** 

 

 

Тотемы рынка и плана

 

Кризис усилил и без того заметную тенденцию: государственное вмешательство в экономику во всём мире нарастает. Помимо традиционных макроэкономических рычагов власть всё чаще присваивает роли инвестора и прямого собственника. Дискуссия на этот счёт вроде бы в разгаре. Аналитики наперебой обсуждают вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах государство должно отступить к докризисным границам. Идеологи стращают тоталитаризмом в случае, если отступление задержится. И практически никто не задаётся естественными, притом - главными вопросами: о причинах, смысле, задачах управленческой экспансии государства, о её эффективности и объективных границах.

Что происходит у нас? Институты обмена парализованы. В дефиците деньги - сама ткань, по которой невидимая рука вышивала свои узорные диаграммы. Тогда на кризисное дежурство волей-неволей заступают институты распределения. Они должны выровнять и удержать фронт, покуда не появится возможность вернуть обменные функции по назначению. При этом засбоившие подсистемы общества нужно отводить в тыл для санации, преобразования, перевооружения. Однако в чём конкретно спасательная миссия институтов распределения? Как именно должны быть модернизированы институты обмена, чтобы кризис был преодолён?

 

Но обсуждение подобных материй налетает на блокпосты российских архетипов.

Неспособность назвать вещи своими именами - родовой признак архаичного сознания. Важные - и потому пугающие - явления природы и общества табуируются: тотемного зверя нельзя окликать по имени, нужен псевдоним. В данном случае роль слов-заместителей, до неузнаваемости заляпанных идеологической краской, у нас играет пара 'план' - 'рынок'.

В менуэте русской истории они успели поменяться местами. В каждом слышался лязг цепей проклятого прошлого. В каждом звякал золотой ключик от волшебной дверцы в будущее. Рынок - скопище торгашей и спекулянтов, источник родимых пятен капитализма, верный путь в прокуратуру - обернулся синонимом магистрального пути к процветанию. План, ударно трудившийся в должности прогрессора, оказался логовом недобитых гекачепистов, рассадником тоталитаризма и синонимом наркотического зелья.

Но ведь и плановое, и рыночное начала абсолютно необходимы любому обществу - пусть и в разной степени и в различных соотношениях. Институты производства не могут обходиться без институтов распределения и обмена. Производство не живёт без плана и рынка, как ребёнок без мамы и папы. В неполной семье он вырастает ущербным.

Кризис вскрыл тяжёлые проблемы у каждого из супругов, пребывающих к тому же в разводе. Российское производство рискует осиротеть.

 

Скованные одной цепью

 

Кризис сваливает слабых, а сильных побуждает напрячь все силы. В данном случае речь об общественных производительных силах: производстве, распределении, обмене. Кризис дробит слабых на части, а сильным помогает обрести единство: не только морально-политическое, но и хозяйственное.

Антикризисные штабы попытались выдернуть из экономической ткани отдельные номенклатурные предприятия на предмет оказания им эксклюзивной помощи. Но наткнулись на забытое обстоятельство: предприятие как экономический субъект не ограничено своим забором, а вплетено в сеть конкретных отношений с хозяйственными партнёрами. Поэтому проект по его перезапуску (а вне кризиса - по управлению его капитализацией) должен иметь своим предметом проектную группу - совокупность хозяйственных единиц, входящих в цепочки его поставщиков продуктов и услуг, а также потребителей его продукции. Проектная группа начинается с добывающих предприятий, занятых извлечением веществ и энергии непосредственно из природных ресурсов, а заканчивается на предприятиях последнего передела, производящих продукты конечного спроса. Вся группа обречена останавливаться как поезд, едва застрянет любой её вагон.

'Невидимая рука' самостоятельно не в силах сформировать проектную группу. Однако она незримо, но последовательно разрушает все попытки перезапуска одиночного предприятия без учёта его производственных цепочек.

Проектная группа устроена в соответствии с логикой функционирования и взаимодействия институтов производства, распределения и обмена. Соответственно, институциональное управление группой включает три взаимозависимых схемы, три управленческих контура.

 

Производство как производительная сила

 

Производственная схема представляет собой полный набор переделов - качественно различных преобразований материи и/или энергии из одного вида в другой. Она начинается с веществ и энергоресурсов, добываемых непосредственно из природы (руда, лес, энергия ветра и воды) и заканчивается веществами и энергией, непосредственно потребляемыми человеком (манная каша, брезент, электричество в розетке). Передел может представлять собой направленное изменение фазового состояния вещества (плавление, кристаллизация), химического состава (окисление), физических свойств (опрессовка, помол), биологических (проращивание, брожение), сборку из частей (мебель, бытовая техника) сдвиг пространственных координат (транспортировка) и временных (хранение).

 

Функция производства   как части производительных сил - скомпоновать силы и вещества природы таким образом, чтобы произвести полезную для человека работу. Мера производительности института производства - энергия.

 

Основная проблематика промышленной политики - обеспечение полного набора переделов необходимыми природными ресурсами и промышленными технологиями. Что если национальное хозяйство не располагает какими-то ресурсами либо технологиями для производственной схемы, обеспечивающей важную общественную потребность? Тогда нужно срочно добыть и разработать их либо найти вне национальных границ: необходимо включать механизмы геологических изысканий, стимулирования инноваций, внешней торговли и разведки. А если промтехнологии в наличии, соответствуют ли они мировому уровню? Каков их жизненный цикл, не грядёт ли смена поколений? Вот сфера деятельности министерства промышленности и торговли, которое в кризисных ситуациях должно формулировать задачи для внешней и оборонной политики.

 

Распределение как производительная сила

 

В стране имеются конкретные производственные фонды - исторически сложившиеся заводы-конгломераты типа ГАЗа, где соседствует куча разномастных цехов и производственных площадок. Постиндустриальные технологии тут могут сосуществовать с трофейными станками, на станине которых остаётся символика третьего рейха. При этом они сплошь и рядом обслуживают самые разные производственные цепочки, никак не связанные между собой и с основным профилем предприятия. На этом этаже решается вопрос, по каким именно производственным фондам будет распределено осуществление переделов конкретной производственной схемы.

 

Функция распределения как части производительных сил - сформировать регламентацию, распределяющую между корпорациями зоны ответственности за конкретные переделы, полномочия между уровнями управленческой иерархии и обязанности между конкретными подразделениями. Мера производительности института распределения - информация.

 

Тут возможны самые разные варианты. Например, производственные фонды предприятия-монополиста осуществляют 100% переделов данного типа в стране и тем самым контролируют все цепочки, включающие данный передел. Или наоборот: какой-то передел (как в своё время промышленный курчатовский реактор) требует для своего осуществления концентрации всех производственных фондов определённого типа (урановых рудников) в масштабах страны. Здесь зона корпоративной политики, в рамках которой должны решаться вопросы типа: ГЭС управляются по логике алюминиевой отрасли - или по логике единой системы энергетики? Сегодня в линейке наших министерств вообще не просматривается субъект корпоративной политики. Отсутствие внятной корпоративной политики приводит к разрывам между промышленным и экономическим уровнями хозяйственных проектов. Эти разрывы порождают серьёзные конфликты, а параллельно - множество спекуляций конспирологического характера (о кознях группы Сечина, о тайных связях Чубайса и т.п.).

 

Обмен как производительная сила

 

Решая проблему спасения остановившегося предприятия реального сектора, спасатели рано или поздно наталкиваются на необходимость выяснить, чьё оно. И когда обнаруживается собственник, выясняется, как правило, что его циничная логика не совпадает с логикой спасения производства. Каждый конкретный производственный фонд в общем случае может находиться в долевой собственности у многих экономических субъектов. Доля каждого из них, приносящая доходы своему собственнику, выступает как экономический актив. Собственники активов, включённых в производственную цепочку, меняются правами доступа к активам. Их интересует прибыль, которую они при этом получают, и не слишком интересует судьба как самого предприятия, так и сетей поставщиков-потребителей, в которые оно включено.

Проблему дестабилизации целостных производственных комплексов, раздёргивания по векторам частных активов обозначил ещё Веблен столетие назад. Он же дал и ответ-оправдание такому положению дел. Чтобы задействовать в проекте мощный ресурс частных и групповых интересов и компетенций, мы должны научиться работать с реальными собственниками активов (которые в силу известной специфики нашей страны часто предпочитали оставаться в тени). Нужно установить экономическую схему отношений между собственниками поверх производственной и корпоративной схем проектной группы. Нужно дать им возможность - через сеть обменов правами доступа к активам - выявить и максимально использовать уникальный потенциал каждого из них.

 

Функция обмена как части производительных сил - осуществить взаимную капитализацию активов, в максимальной степени превращающую каждый из них в капитал, то есть источник расширенного воспроизводства. Мера производительности института обмена - стоимость.

 

Экономическая политика - это систематическое приведение логики институтов производства и распределения, промышленной и корпоративной схем проектов в соответствие с логикой цепочек добавленной стоимости, формируемых из активов, вовлечённых в сеть обменных отношений поставщиков и потребителей. Именно эта политика, а не пустопорожние метафоры 'инвестиционного климата' и 'конкурентоспособности', должна составлять предмет деятельности Минэкономразвития.

 

От свободы меняться и распределять - к свободе производить

 

Зачем производится самолёт? Чтобы у людей появилась свобода перемещения. Не будем забывать, что свобода полёта первична по отношению к свободе торговать деривативами. Последняя - это профессиональная причуда узкого круга фанатов. Большинство нормальных людей терпит их только потому, что эти самые деривативы вроде бы полезны для того, чтобы получше производить самолёты. Сегодняшний кризис ставит эту полезность под сомнение. Он приведёт к тому, что целые сферы деятельности на рынке ценных бумаг будут либо оправданы, либо ограничены и усовершенствованы, либо вообще устранены.

Верховным судьёй в тяжбе о свободах - не только рыночных, но и плановых - всё равно будет производство. План был в своё время поражён в правах именно по его вердикту. Вначале производство росло на плановых дрожжах; но потом выяснилось, что плановики множатся и процветают, а производство стагнирует. Общество особо не вникало - снесло Госплан. Оно и впредь снесёт любые институты плана, любые институты рынка - если его приоритеты не будут обеспечиваться!

Перед тем, как углубляться в вопрос, добавляет ли модернизация институтов обмена свободы фондовым спекулянтам, надо им деликатно напомнить, что их свобода за наш счёт, в общем-то, нас не всегда устраивает. Если, конечно, выяснится, что нашу производственную задачу они помогают решить, тогда мы как гуманные люди можем вернуться к вопросу о том, что они как азартные игроки предпочли бы торговать так, а не эдак, при этом за большее вознаграждение. Но самое время вспомнить, что писал молодой Маркс (будучи ещё официальным антикоммунистом) в статье 'К еврейскому вопросу'. Проблема не в том, чтобы дать человеку свободу собственности, а в том, чтобы в конечном счёте освободить от бремени отношений собственности; не в том, чтобы предоставить свободу промысла, а в том, чтобы освободить от эгоизма промысла. Да, мы хотим свободно производить и свободно потреблять всё, в чём нуждаемся, но избавьте нас от дурацких издержек и заморочек как распределительного, так и обменного характера.

Нужны новые, модернизированные институты. Вместо невидимой мы хотим видеть на руле собственную руку. Если в результате исчезнут циклические кризисы, появится добавленная свобода. Если человек готов, оставаясь собственником своего актива, высунуться за его узкие рамки, у него появится свобода подняться вверх в 'предметно-практической рефлексии', проектировать цепочки добавленной стоимости, управлять капитализацией собственности.

Правда, пока нам не до этого.

 

А был ли кризис?

 

Весь событийный ряд, ознаменовавший начало мирового кризиса, стал известен нам из новостной ленты CNN. Там, у них, приключились экономические землетрясения и торнадо, с лица земли были стёрты все крупнейшие инвестбанки, вскрылись финансовые пирамиды такого масштаба, что в их тени не сыскать наш МММ с микроскопом: Тем временем 'Вести недели' сообщали, что в деревне Гадюкино всё тихо, только на местной фондовой бирже ни с того, ни с сего похолодало и стало накрапывать.

У нас ничего не происходило. Просто на зарубежных рынках упал спрос на наши сырьевые товары - нефть, газ, металл и т.д. Потом пришла пора расплачиваться по зарубежным кредитам, а новых кредитов для расплаты по старым почему-то больше не давали. Но наше хозяйство оказалось совершенно не готово к такому обороту событий.

Выяснилось вдруг то, что было общеизвестно: добрая половина нашего хозяйства занята производством товаров на внешний рынок. Мы имеем счастье жить на гигантском складе природных ресурсов, гоним из них полуфабрикаты первого передела и продаём за рубежом. Нам самим такое количество топлива и сырья не требуется. Теперь выяснилось, что им тоже.

От просевшей экспортно-сырьевой элиты негативные сигналы распространились на всю остальную экономику - и началось:

Что предписывают в таких обстоятельствах бодрые учебники и лубочные кейсы? Раз внешний спрос упал, давайте развиваться за счёт внутреннего. Давайте. Только он просел ещё сильнее. Надо создавать новые рабочие места, новые предприятия, ориентированные на национальный рынок. А для этого нужен кредит. Но как выяснилось (тоже не вчера), наша финансовая система слаба. А что такое - слабая финансовая система? Тоже вроде бы общеизвестно: ну, мало 'длинных денег' (а коротких много?), мало крупных банков, у заёмщиков слаба залоговая база.

Отчего же слаба? Оттого, говорят нам, что у нас низкая капитализация экономики. А что значит низкая капитализация? В материальном измерении - по количеству токарно-винторезных станков и турбоагрегатов - мы всё ещё сверхдержава. А по стоимости этого барахла мы размером с пресловутую Португалию. Производственные фонды не работают как капитал, не обеспечивают расширенное воспроизводство активов.

Тошно повторять банальности. Возникает один большой вопрос: разве указанные обстоятельства как-то менялись за последние 5-10 лет? Наше хозяйство удобно расположилось на краю пропасти и терпеливо ждало толчка в виде падения мировых цен на сырьё. Дождались.

Очевидно, никакого кризиса у нас не было. Точнее, кризис был нашим перманентным состоянием.

 

А был ли рынок?

 

Классический рынок предполагает наличие трёх подсистем, трёх типов экономических субъектов: товаровладельцев, купцов и банкиров. Они имеют дело, выражаясь по-старинному, с потребительной, меновой и прибавочной стоимостью.

Назвать наше нынешнее хозяйство рынком в полном смысле никак нельзя. Товаровладельцы налицо, но их львиная доля ориентирована вовне. Купечество традиционно слабовато, а его сегмент, ориентированный на внутренний рынок, частично уже поглощён зарубежными сетями, а частично ожидает той же участи. Что же до финансовой системы, она так и не успела сформироваться. Да такая задача в практике и не ставилась: продавая товары на внешний рынок, мы успешно пользовались зарубежными финансовыми институтами. Разговоры, конечно, о создании современной финансовой системы шли, но всё больше на страницах журналов. Никаких практических мер так и не было принято.

Описанная полу-рыночная структура в советском дискурсе именовалась обидным словосочетанием 'аграрно-сырьевой придаток'. Ну, а что ж тут обидного?

Наше государство как хозяйствующий субъект не озаботилось мерами по достройке внутреннего рынка хотя бы до временной или частичной автономности. Просто часть заработанных денег оно складывало в кубышку на случай, если придётся голодать и пересиживать мировой кризис. Сейчас эти деньги именно и тратятся на то, чтобы пересидеть, но не на то, чтобы достроить недостающие до целостности части рыночной экономики.

Судя по всему, тут проблема не в наличии злого умысла, а в отсутствии умыслительного процесса. Перед нами - дефект идеологии, родовая травма целой генерации руководителей. Просто предполагалось, что 'рынок' невероятным образом создастся сам, достроится, - традиционная российская иллюзия, старая, как мир. Мол, стоит разрушить препятствия, а потом разрешить институтам капитализма у нас появиться, после чего не мешать - и они появятся.

Таким образом, если случившееся и называть кризисом, то это был изначально запрограммированный кризис, толчком для которого в любой момент могло послужить - и послужило - падение внешнего спроса. Делать удивлённые глаза: ах, мы не ожидали! - довольно наивно.

Вообще-то вопрос о создании в стране экономической системы с уровнем суверенитета, близким к нулю, по-хорошему надо было вынести на референдум и отразить в конституции. Жаль, что уровень гражданской экономической грамотности всех участников процесса не позволил этого сделать. Но незнание экономических законов освобождает разве что от собственности.

Мы все наказаны, как справедливо молвил князь в финале известной пьесы.

 

Рынок спасает план ***

 

Два рынка - две системы

 

Наша страна торгует на мировых рынках, но при этом не является рыночным субъектом. В двух смыслах: на внешних рынках мы не являемся полноценным игроком и не очень понимаем, во что играют другие; от нас вообще мало что зависит. А внутренний рынок у нас не достроен, он напоминает автомобиль с бензобаком и колёсами, но без руля и двигателя.

Рынок - когда он уже есть - имеет, безусловно, потенциал самодвижения, полезные свойства пресловутой невидимой руки. Но даже она не обладает волшебной способностью к самосозданию себя на пустом месте 'по щучьему велению'. Тем более, если место не пусто, а очень даже занято полуразвалинами административно-плановой системы.

Строить   рынок?

Безусловно. Безотлагательно. Только вот какой именно?

Дело в том (уж простите за кажущиеся банальности), что под этим именем фигурируют как минимум две сущности, между которыми не только мало общего - между ними пропасть, в которой потерялась целая эпоха.

Купив на товарном рынке мешок брюквы, покупатель приобрёл, собственно, брюкву. Её можно использовать, чтобы гнать самогон, употреблять в пищу или перепродать соседям, откармливающим хряка.

А что (и зачем) вы приобретаете на фондовом рынке, покупая акцию сельхозпредприятия, производящего брюкву?

Во-первых, символическое свидетельство о вступлении в систему конкретных многосторонних отношений с другими акционерами, а также депозитарием, аудитором, оценщиком и госрегулятором. Во-вторых, право, находясь в подобных отношениях, участвовать (при желании и способности) в управлении этим предприятием. Косвенным или прямым следствием вашего участия может со временем стать, в частности, рост либо падение производства брюквы. Ясно одно: тем, кому нужны корнеплоды, лучше отправиться за ними на колхозный рынок либо в магазин.

Зачем покупают предприятия (либо доли собственности на них)? Оставим в стороне экзотические случаи, вроде скупщика кирпичных заводов, который коллекционирует их на манер антиквариата. Кому и зачем нужен целый завод вместо партии кирпичей? Случаев два, и оба они сводятся к одному.

Возможно, у покупателя уже есть целый строительный холдинг, но производство кирпичей на нём либо отсутствует, либо дорогое и некачественное, а покупать их на рынке рискованно или нецелесообразно по иным причинам. Значит, завод покупается как звено, которое дополняет либо замыкает наличную производственную цепочку, тем самым повышая её капитализацию.

Возможно также, что покупатель приобретает завод задёшево, надеясь затем продать его задорого. Иными словами (если оставить в стороне чисто спекулятивные игры), он намерен повысить капитализацию приобретённого завода, чтобы продать его по цене, соответствующей новой капитализации.

А как повышается стоимость предприятия? Почему наше предприятие стоит в 12 раз дешевле итальянского аналога той же мощности, хотя у нас установлено купленное в Италии оборудование? Потому что стоимость итальянского предприятия оценивается как генерируемая им прибыль за шесть лет, а нашего - за шесть месяцев. Откуда такая несправедливость? Оттуда, что приобретатели нашего актива не без оснований опасаются: он в любой момент может остаться без потребителей, без ключевых поставщиков, подвергнуться атаке рейдеров, сгореть на пожаре и т.п. Итальянское же предприятие имеет долговременные - на десять лет вперёд - стабильные договоры с покупателями и поставщиками, его материальные активы вложены в закрытый имущественный ПИФ, оно застраховано от стихийных бедствий и т.п. Поэтому в формуле капитализации соответствующие риски считаются минимальными. Как повысить стоимость нашего предприятия? Да очень просто: вставить его в такие же цепочки, в такую же систему отношений.

 

Вспомним, от какой проблемы отталкивается наш разговор. Попытки перезапуска остановившихся в кризисе предприятий реального сектора постепенно подводят спасателей к пониманию, что надо иметь дело не с отдельными предприятиями, а с целыми проектными цепочками. Не слишком ли сложная и новая мысль? Увы. Для агентов развитого фондового рынка это самоочевидная банальность. Её кажущаяся нетривиальность - следствие 'патриархальной дикости' наших рыночных структур. Надеемся, временной.

 

Агентура фондового рынка

 

Фондовый рынок является своего рода отражением товарного в метаисторическом зеркале. Классической тройке его агентов 'товаровладелец - купец - банкир' на нём соответствует новая.

 

·         'Активо-владелец' (вместо товаровладельца) - обменивает доступ к своему активу на долю в ожидаемом приросте капитализации в той цепочке, в которую покупатель включает его актив;

·         Управляющий проектной группой (вместо купца) - строит цепочки добавленной стоимости из чужих активов, вкладывая в них чужие инвестиции;

·         Инвестор (вместо банкира) - вкладывает деньги в проекты, формируемые управляющими компаниями из активов, приобретаемых на фондовом рынке.

 

Коль скоро перед антикризисными штабами государства стоит (на самом деле) задача авральными темпами строить национальный фондовый рынок, первое, с чего надо начать, - как можно точнее учесть нужды трёх групп его субъектов.

 

Инвестору нужно быстро и точно рассчитывать добавленную стоимость по каждой проектной цепочке, чтобы (с учётом времени и рисков реализации проектов) выбирать оптимальные объекты для инвестирования и определять параметры обмена своей инвестиции на долю в ожидаемой добавленной стоимости проекта.

Сегодня в инвестиционных банках и управляющих компаниях над каждым проектом месяцами колдуют суперкоманды из двух-трёх десятков дорогостоящих штучных аналитиков. С учётом того, что свыше 90% предлагаемых проектов идут в отвал, издержки на отбор одной проектной цепочки могут достигать десятков миллионов долларов. В итоге всё равно лишь одна из десяти инвестиций оказывается успешной. С этой разорительной алхимией давно пора покончить.

 

Владельцу актива, если он вменяем, должно быть понятно: никакой 'фундаментальной стоимости' его актив сам по себе, вне контекста конкретного проекта, не имеет, это фантом метафизического сознания. Актив может иметь текущую рыночную капитализацию, если сам по себе что-то производит, либо остаточную бухгалтерскую стоимость, если включает материальные производственные фонды, которые остановились в кризисе. (Остановившееся предприятие, кстати, запросто может стоить меньше, чем оставшиеся суммы на его счетах - нечему тут удивляться. Умершая старушка, у которой на сберкнижке были отложены похоронные деньги, с точки зрения родственников не оставила им ни копейки). Владелец актива, доля в котором приобретается фондом прямых инвестиций, нуждается в методах и инструментах расчёта своей доли в ожидаемом приросте стоимости относительно долей инвесторов и управляющих.

Сейчас именно ненадёжность подобных расчётов ведёт к бесконечным переговорам между потенциальными партнёрами, которые в абсолютном большинстве так и заканчиваются ничем, и к тяжелым конфликтам при выходе из проекта, которые тем опаснее, чем успешнее проект.

 

Самая сложная задача стоит перед управляющими командами проектных групп. Им необходимы методы и инструменты точной оценки сравнительного вклада собственников разнокачественных активов,   собранных в цепочки добавленной стоимости.

Не в последнюю очередь это необходимо для корректной оценки их собственного вклада, который играет в проекте ключевую роль. Доминирование в проектах инвесторов или собственников монопольных активов, искусственное ограничение ими вклада управляющих пресловутыми 'процентами от успеха' подталкивает их к спекулятивным операциям, подрывает основы фондового рынка, лишает его потенциала развития.

 

Легенда о финансовых пузырях

 

В условиях кризиса навязшие в мозгах легенды о 'мыльных пузырях' на фондовом рынке приобрели особую популярность. В публичных дискуссиях то и дело всплывают глубокомысленные оценки, согласно которым суммарная стоимость всех ценных бумаг, обращающихся на фондовых рынках, в десятки, сотни, тысячи и т.п. раз превышает мировой ВВП. Ну и что, простите, из этого следует?

Соображение о том, что требуется соответствие между денежной и товарной массами, относится только к товарному рынку. Причём здесь фондовый?

Главная миссия фондового рынка - обеспечить рост капитализации активов, производящих товары. Не только производные, но и самые что ни на есть прямые его инструменты предназначены для решения этой задачи, для уплотнения и оптимизации системы отношений обмена между собственниками активов. Что и с чем здесь надо сравнивать? Ответ очевиден: совокупный прирост ВВП - с увеличением издержек на функционирование фондового рынка, за счёт которого этот прирост обеспечен. Эти издержки складываются из затрат на работу институтов рынка (например, фондовых бирж), разработку и поддержание его стандартов (например, шаблонов управления проектами), эмиссию и поддержание оборота инструментов (паёв инвестиционных фондов, расчётных форвардов и т.п.).

Для тех, кто не силён в экономике - та же мысль на IT -примере. Улучшение работы поисковой системы в два раза (по времени либо по количеству результативных находок) может потребовать тысячекратного увеличения быстродействия компьютера и возрастания 'внутреннего оборота' служебной информации, циркулирующей в электронных схемах в ходе поиска, в миллион раз. Но сравнивать надо не двойку с миллионом, а эффект улучшения поиска (сбили в два раза больше самолётов противника, нашли вдвое больше перспективных геоструктур) с затратами на модернизацию компьютера и разработку семантического алгоритма.

Проблема - причём, действительно фундаментальная - совершенно в ином. В сегодняшней мировой экономике товарный и фондовый рынки остаются смешанными таким образом, что возможна конвертация внутренних инструментов фондового рынка в расчётные инструменты товарного, в конечном счёте - в деньги. Именно эта возможность, чреватая катастрофой, порождает череду финансовых кризисов столетия. По итогам каждого из них государство вынуждено влезать в финансовую проблематику и нашаривать - медленно и крайне неэффективно - механизмы регулирования, постепенно ведущие к разделению товарного и фондового контуров. Не станет исключением и нынешний кризис.

Но никто не подарит отечественному заповеднику столетие-другое на повторение тупой эволюции западных рынков. На то и догоняющий тип развития. И тут уж если кто не догоняет - извините, сограждане, подвиньтесь!

 

Прощание с палкой-копалкой

 

Стихийные финансовые диалектики вкупе с экспертами при исполнении любят глубокомысленные сентенции об универсальности денег как финансового инструмента и о сугубом вреде 'денежных суррогатов'.

Любому человеку с зачатками гуманитарной образованности известно, что такое 'универсальный инструмент'. Палка-копалка. Ею отбиваются от енотов, ковыряют в носу и осуществляют общее руководство. Общество, которое предпочитает пользоваться универсальным инструментом, находится в каменном веке.  

Деньги, при всём уважении и любви к ним, не могут быть инвестиционным инструментом по определению - хотя бы в силу того, что они универсальны. Деньги в инвестиционных проектах ведут себя так же, как питьевой спирт, утопически предназначаемый для протирки оптических плоскостей. Питьевой спирт никогда не доходит до оптических плоскостей, он выпивается. Деньги в качестве платёжного инструмента слишком горячи, чтобы держать их в руках. Никто не будет хранить их в загашнике на протяжении длительного проекта, в то время как можно так вкусно их использовать немедля.

С другой стороны, деньги - продукт скоропортящийся. Они подвержены инфляции, девальвации, подделке. Первая забота управляющего проектом, получившего деньги как инвестицию, - куда их срочно вложить, чтобы не пропали? 95% его усилий уходит на то, чтобы обезопасить деньги либо во имя общего дела украсть. И когда приходит время инвестировать, их приходится долго и мучительно выковыривать из заморского оффшора либо разыскивать через суд.  

 

Институты, стандарты, инструменты

 

Экономика проектных цепочек, экономика управляемой капитализации давно возникла. Точнее, как и всё новое, проходит на западе путь мучительного и противоречивого становления в схватке 'естественных' институтов товарного рынка, невидимых рук права, денег, капитала - с 'искусственными', конструируемыми институтами фондового рынка. Нам остаётся только внимательно и тщательно воспроизводить этот путь, не копируя его случайные конвульсии и загогулины, а стремясь угадать за ними контуры Пути-Дао к постиндустриальным институтам обмена. Двигаясь вперёд в пустоту нашей экономической тундры, мы получаем шанс стяжать историческое преимущество - подобно тому, как отцы-основатели, избавившись от изощренного сопротивления феодальных аристократий старого света, воздвигли современное общество на просторах прерий. Но движение в пустоту особенно нуждается в компасе концепции и в стандартах, очищенных от случайностей становления.

Для того, чтобы обеспечить возможность эффективного обмена правами доступа к любым активам (пахотные земли, лицензии, станки, недвижимость, ноу-хау и т.п.), нужны правообменные институты (типа регистрационных палат, кадастровых институтов, патентных бюро и т.п.) с присущими им стандартами (например, оценочной деятельности) и инструментами (различные типы свидетельств о собственности, паспорта технических средств:).

Для того, чтобы установить количественные параметры обмена и обеспечить расчёты между собственниками, нужны расчётные институты (типа имущественных паевых фондов, куда участники проектной группы могут вложить соответствующие права доступа к части своих активов), стандарты (типовые правила деятельности управляющей компании ЗПИФов:), инструменты (паи инвестиционных фондов, акции и т.п.).

Для обмена инвестиционных средств на доли в добавленной стоимости проектной группы активов нужны инвестиционные институты (типа фондов private equity), стандарты (отбора и ведения проектов управляющими компаниями), инструменты (типа инфраструктурных облигаций).

 

Мировая гонка финансовых технологий

 

XX век открыл всемирную технологическую гонку. В классе промышленных технологий Советская Россия проделала путь от сохи до ядерной ракеты и надолго удержалась в числе чемпионов. Технологии планового управления тоже десятилетиями били рекорды.

Но в разряде финансовых технологий мы провалили главный экзамен века и в итоге были отчислены. Одно это уже обрекало страну на гибель.

Технологизация поочерёдно охватывает все три этажа системы производительных сил: материальное производство, распределение и, наконец, обмен. Соответственно, и конкретные технологии делятся на три разряда:

·         материальные (они же энергетические, производственные в узком смысле);

·         распределительные (они же информационные, управленческие, корпоративные);

·         обменные (они же стоимостные, финансовые).

Производственные технологии сами по себе уже мало что значат, гонка в этой сфере почти прекратилась. Их инновационные версии ещё удаётся кратковременно сохранять в секрете в надежде на военные или конкурентные преимущества. Но уже текущие в современном мире свободно продаются на внешнем рынке, а вчерашние - распространяются задаром, дабы подсадить пользователей на иглу платного сервиса и модернизации. Многие страны вообще не изобретают своих велосипедов, не участвуют в гонке промтехнологий, и притом преуспевают.

Лидерство Советского Союза во время II мировой войны и в послевоенный период - во многом торжество корпоративной технологии госсоциализма. Она позволяла быстро собирать в кулак ресурсы (минуя издержки капиталистической конкуренции), эффективно перебрасывать их с фронта на фронт, переводить предприятия на военные рельсы и перемещать их по территории. А после войны - создавать военно-промышленные суперкорпорации, концентрировать все виды ресурсов на разработке ракетно-ядерных машин. Чудом достигнутый, десятилетиями державшийся паритет со всем капиталистическим миром - заслуга хозяйства, основанного на планово-распределительных технологиях. В 70-е по нему прозвонил колокол.

В современном мирохозяйстве верх поменялся местами с низом. Выстроилась пирамида постиндустриальных технологий, в основе которой - не мощность, а капитализация. Гонку финансовых технологий возглавили Соединённые Штаты. Главенство в этой гонке и решает судьбы мира. Тем, кто пытается теснить лидера на фронте производственных либо информационных технологий, элементарно не хватает инвестиций: мировые платёжные инструменты достаёт из шляпы Дядя Сэм. Американская финансовая система отстраивается эволюционно, говоря словами Андропова - 'весьма нерациональным методом проб и ошибок', а отдуваться за них принуждено всё международное сообщество.

Главное сегодня - суверенная финансовая система, основа выживания и фундамент всех прочих суверенитетов, включая политико-демократический. Задача построения суверенной финансовой системы сопоставима с жестокой управленческой гонкой пятилеток индустриализации и коллективизации, со смертельной формулой-1 послевоенных атомщиков и ракетчиков. Только на её фундаменте может состояться и новая корпоратизация, и новая постиндустриализация, забрезжит эпоха инновационного управления потоком новых промышленных технологий.

Задачу надо ставить как мобилизационную. На ближайшие годы это предмет бессонных забот администрации и правительства, органов управления всех типов и уровней. Это главная статья бюджета, на ней придётся сконцентрировать все скудные ресурсы и компетенции.

Объективный ход событий вынуждает Россию строить финансовый суверенитет. Сегодня же днём не приступим к делу - к вечеру нас не станет.

 

 



*  Развёрнутые тезисы выступления Сергея Чернышева 3 апреля 2009 г. на Форуме 'Стратегия-2020'. Часть I.

 

**  Развёрнутые тезисы выступления Сергея Чернышева 3 апреля 2009 г. на Форуме 'Стратегия-2020'. Часть I I.

 

*** Развёрнутые тезисы выступления Сергея Чернышева 3 апреля 2009 г. на Форуме 'Стратегия-2020'. Часть III.

 

0

0